Фонтан тайн - Литтон Джози - Страница 36

Женщина быстро переглянулась со своей дочерью. Обе понимающе улыбнулись.

– Принц Гейвин – очень симпатичный мужчина, – захихикала Рианна. – Половина моих подружек по уши влюблены в него.

– В самом деле? – невольно вырвалось у Персефоны.

Она не росла в таких условиях, как Рианна и ее подруги, и ничего не знала о детских увлечениях. Любовь пришла к ней в зрелом возрасте и захватила всю ее душу.

Любовь?

Да, любовь.

К чему отрицать очевидное? И потом, она слишком устала, чтобы играть в прятки даже с собой.

– Принц Гейвин – очень хороший человек, – подтвердила Персефона.

Женщина кивнула:

– Нам повезло, что он с нами, особенно сейчас. Попрощавшись с Рианной, ее мамой и Муркой, она продолжила свой путь, который давался ей уже с большим трудом, так она устала. Ухватившись за перила, она кое-как вскарабкалась по ступенькам, где располагались семейные апартаменты. Преодолев невероятно длинный коридор, она наконец подошла к комнате Гейвина. Ни секунды не раздумывая (усталость сделала ее решительной), Персефона толкнула дверь и вошла внутрь.

Комната, погруженная в темноту, освещалась лишь звездным светом, струившимся из окна. Большая кровать манила, но Персефона хотела сначала помыться. На ходу сбросив с себя одежду, она прошлепала по инкрустированному каменному полу в ванную комнату и быстро повернула до отказа краны в душе. Конечно, неплохо принять ванну, но в таком состоянии она могла запросто утонуть. Намылившись, Персефона шагнула под струи воды… а спустя какое-то время очнулась и поняла, что ее голова прислонена к стене душевой кабинки и она практически спит стоя.

Тихо застонав, она выключила воду, завернулась в полотенце и вернулась в спальню. Тех сил, которые у нее остались, хватило лишь на то, чтобы наскоро обтереться и нырнуть под одеяло.

Персефона не знала, как долго она проспала. Ее разбудил шум дождя. Впрочем, нет, шумела вода в душе. Она улыбнулась, сама не зная чему, и вновь погрузилась в сон, но вскоре опять проснулась, почувствовав, как чьи-то сильные руки поглаживают ее тело.

Гейвин ласково и нежно обнимал Персефону, и тепло его обнаженного тела передавалось и ей.

Она не видела его лица, но узнавала его прикосновения и низкий тембр его голоса, повторявшего ее имя.

– Может, мне не стоило тебя будить? – пробормотал он.

Ответ Персефоны удивил ее саму и, как она догадывалась, поверг в шок Гейвина.

– Еще как стоило, – ответила она и взяла в руки, нежно поглаживая, его мужское достоинство.

Наверное, разбуженная таким чудесным способом, она забыла про все запреты. Или, может быть, на нее подействовало то обстоятельство, что в скором времени мир, который она знала, должен коренным образом измениться.

Он засмеялся, сотрясая кровать.

– Утоли мое желание, сладкая Персефона. У меня больше нет сил терпеть.

Она растерянно взглянула на него, а он объяснил:

– Я слишком долго не видел тебя.

Он опустился к ее ногам, взял в каждую руку по ступне и принялся массировать сверхчувствительные подушечки, расположенные под самыми пальцами. От удовольствия по спине Персефоны побежали мурашки.

– О-о-о! Не останавливайся! Как приятно… оооооу!

– Знаешь, есть такая теория, – вкрадчиво произнес Гейвин, продолжая ласкать ее ноги, – что при определенных условиях женщина может достичь сексуального удовлетворения от умелого массажа ступней.

– Хорошая теория, – согласилась Персефона на выдохе, выгибая спину.

– Пальцы ног становятся особенно чувствительными, если…

Она вскочила с постели так внезапно, что Гейвин потерял равновесие и свалился на пол. Молчание сменилось дружным хохотом.

Он встал – огромный, взъерошенный, крайне возбужденный, – потер свой зад и с размаху бросился на кровать, подмяв под себя Персефону.

– Если у тебя такие чувствительные ступни, то интересно, как отреагируют на мои ласки те места, которые находятся под твоими коленями.

– Дай мне встать.

– Не дам.

Он повернул ее на живот и сел сверху, чтобы продолжать свои исследования.

Персефона беспомощно стонала, вцепившись руками в подушку. Его язык творил чудеса. Она взмывала к вершинам экстаза, наслаждаясь каждым мгновением, но лежать пассивно, подчиняясь воле Гейвина, становилось невыносимо. Она попыталась перевернуться, но он не позволил, обхватив рукой ее бедра и поставив ее на колени, лицом вниз. Слегка сжав в ладонях ее груди, он вошел в ее лоно. Персефона охнула от удовольствия.

Она не могла до него дотронуться, не могла изменить ритм соития, ей оставалось лишь переживать бурные чувства, которые он в ней вызывал. Они прокатывались по ней горячими волнами, заставляя ее содрогаться в конвульсиях. На пике блаженства – такого острого, что Персефона едва не лишилась сознания, – она услышала, как он выкрикнул ее имя.

Долгое время она пребывала в полной прострации и не воспринимала реальный мир. Немного придя в себя, она поняла, что ее голова покоится на шелковой подушке, а Гейвин по-прежнему лежит на ней, придавив ее своим тяжелым неподвижным телом. Странно, но его тяжесть была ей приятна, и она не хотела менять позу.

В недрах ее естества еще звучали медленно затухающие отголоски страсти. Она с упоением вбирала в себя жар его сильного тела, вдыхая мускусный аромат, которым пропитался воздух.

Ей казалось, что в таком взбудораженном состоянии она не сумеет заснуть, однако усталость дня и сладкое изнеможение после любовной близости в конце концов взяли свое. Когда она проснулась, в окна струился яркий солнечный свет, а Гейвин уже ушел.

Глава 16

Нож соскользнул. Персефона удивленно уставилась на тонкую струйку крови, которая потекла из подушечки ее большого пальца. Секунду спустя появилась слабая боль. Она вздохнула – скорее раздраженно, чем испуганно, – и отложила нож в сторону. Туго обернув палец уголком фартука, она огляделась.

Оливковая роща – одна из многих, посаженных вокруг Илиуса, состояла из большого количества деревьев.

Толстые искривленные стволы поддерживали ветки с кожистыми зеленовато-серебристыми листьями. Большую часть олив уже собрали, но отжим масла только начался. Если процесс прервется больше чем на несколько дней, весь урожай будет потерян.

В худшем случае погибнут сами рощи. Но они опять возродятся, если работа, в которой сейчас принимала участие Персефона, пройдет успешно.

Она размотала палец, увидела, что кровотечение прекратилось, и опять взяла в руку нож. Осторожно срезав с дерева молодой стебель, она завернула его в мокрую тряпку и положила в корзину, уже наполовину заполненную такими же черенками.

Вокруг нее мужчины и женщины делали то же самое, что и она, – срезали черенки с самых сильных олив. В результате у них останется несколько тысяч саженцев, которые они бережно сохранят до того дня, когда возникнет необходимость посадить новые рощи.

Уложив очередной черенок в корзину, Персефона выпрямилась и немного постояла, прижав руку к пояснице, где нарастала тупая боль. Вдалеке, за оливковыми рощами, она различила вереницу людей, шагающих по дороге. Скорее всего они направлялись к лимоновым рощам, которые на протяжении большей части года придавали Акоре ее неповторимый аромат. Сайда сказала, что черенки брали практически у всех растений, которые можно сохранить: у жасмина, роз, дикой лилии и тимьяна, растущего на склонах холмов, у горных маков, цитрусовых и яблонь из маленьких семейных садов.

Однако сколько будет потеряно! Такая мысль сводила ее с ума, поэтому она вернулась к работе, ровный ритм которой изгонял из головы тяжелые размышления. Наполнив корзину доверху, она понесла ее к дороге – там стояли фургоны, которые отвезут драгоценные черенки в доки.

Мужчина, управлявший фургоном, приветливо улыбнулся:

– Добрый день, леди Персефона. Все идет как надо? Леди Персефона! Ее назвали так уже во второй раз.

Обращение резало ей слух, но мужчина выглядел таким же усталым, как и все остальные, и она не видела смысла его поправлять.