В сладком плену - Эшуорт (Эшворт) Адель - Страница 46

Заниматься с Виолой любовью не было его главной целью, когда он шел к ней в хижину с лентами наготове. Он просто хотел припугнуть ее, показать свою власть над ней, дать ей почувствовать, каково это — быть ограниченным в движениях и под чьим-то контролем. И тут он, безусловно, преуспел. План отлично работал, по крайней мере, сначала. Эротические прикосновения позволили ему совмещать приятное с полезным. Он намеревался довести Виолу до того состояния, когда она взмолится о завершении, и тогда бросить ее наедине с неудовлетворенностью и невеселыми мыслями. Он вовсе не собирался доставлять ей оргазм — пока не оказался рядом и не оживил ее тело прикосновением, не почувствовал ее влажности, ее запаха и вкуса и не познал всей перехватывающей дух силы собственного желания. Все это помножилось на знание, что когда-то они уже были близки, и внезапно ему больше всего на свете захотелось подарить ей наивысшее физическое удовольствие и увидеть, как она им насладится.

Он бы всю ночь занимался с ней любовью, неторопливо погружаясь в нее, не заговори она так сухо и практично после ласки, которую он ей подарил, не жди она, что он воспользуется ею, как дешевой портовой девкой. Впрочем, в чем-то она была права, ведь они оба знали, что изначально он привез ее в Стэмфорд, чтобы добиться ответов и овладеть ею против ее воли. Ян просто не знал, что теперь делать с чудесной, упрямой, желанной леди Чешир, и, безусловно, именно поэтому пил сейчас в одиночку постылый виски у себя в кабинете, вместо того чтобы найти удовлетворение и мирно спать в ее объятиях.

Впрочем, больше всего его беспокоила собственная реакция на Виолу. Да, он нуждался в женщине, но ведь не настолько, чтобы без остатка растворяться в этой единственной, как будто его пять лет держали в клетке без доступа к прекрасному полу. И хоть убей, он не мог понять, почему из всех прекрасных дам именно эта, завладела его мыслями и желаниями настолько, что остальных он просто перестал замечать. Ян понимал, что уже не презирает ее так, как ему раньше казалось.

Разве можно презирать женщину, при этом восхищаясь ею и так страстно желая быть с ней физически? Откровенно говоря, он понятия не имел, какие чувства вызывает у него Виола, кроме абсолютного смятения.

Он даже не мог сказать, хочет ли по-прежнему ее погубить, что само по себе приводило его в замешательство. Похоже, расправа над Виолой потеряла всякое значение в тот миг, когда он увидел портрет ее ребенка, как две капли воды похожего на него. Уничтожить ее — значит уничтожить ее сына, а у него, честно говоря, не хватило бы духу ни на то, ни на другое. Мысль о том, чтобы жениться на Виоле, промелькнула у него в голове, но тут же исчезла. Она все равно не согласится, особенно после его заявления, что он скорее сгноит ее в тюрьме, чем даст ей свое имя. Деньги и титул ей не нужны, а к нему самому она не испытывает ничего, кроме обиды. Кроме того, последние годы он жил, сознавая, что должен заключить хороший брак, жениться на аристократке с чистой родословной. Он был бастардом, и эта истина, открывшаяся ему в зрелом возрасте, лишь укрепила его понятия о том, каким должно быть его будущее. Женитьба на простолюдинке — пусть и с титулом, которого она когда-то добилась удачным браком, — будет каждый день напоминать ему о лжи, в которой он живет, а для своих законных детей он хотел большего. Но как же мальчик? Что он должен или может — что он хочет — сделать для своего сына-бастарда? Тем более что Виола до сих пор не признает его отцовства?

Господи, ну и бедлам.

Ян остановился у письменного стола, от души приложился к бутылке, потом, сощурившись, посмотрел на каминные часы. Кажется, те показывали без малого три, но сказать наверняка было трудно. Переизбыток виски и недостаток света. Ян громко выругался и провел ладонью по лицу.

К этому моменту он был хоть сколько-нибудь уверен в одном — ему начинают порядком надоедать игры. Он устал выдавливать из Виолы правду. Устал разбираться, почему собственные чувства вдруг перестали поддаваться разумным объяснениям. Ему нужны ответы, а прямо сейчас ему больше всего нужна она.

Всегда, и только о вас…

Ян застонал и поставил то, что осталось от бутылки виски, на стол. Запустив пальцы в волосы, он вышел из кабинета — целеустремленный, взвинченный от разгоревшегося с новой силой желания и готовый к бою.

— Просыпайтесь, Виола.

Она встрепенулась, не зная, наяву слышит голос Яна и чувствует его присутствие, или он ей только снится. Потом захлопала ресницами и увидела в тени его лицо. Герцог возвышался над ее койкой, держа перед собой тускло горевшую лампу.

— Зачем вы здесь? — пролепетала она, садясь на постели и убирая со лба и щек сбившиеся пряди волос. — Который час?

— Около половины четвертого, — бросил герцог. Отойдя от койки, он направился к печи, поставил лампу на холодную поверхность, после чего вернулся и посмотрел прямо на Виолу. — Я не мог уснуть после нашей последней… стычки, хотя у вас, как вижу, трудностей не возникло.

Это немного смутило Виолу. Она не могла понять, что у герцога на уме, и главным образом потому, что он пробудил ее от крепкого сна, после которого она еще не успела собраться с мыслями.

— Насколько мне помнится, ваша светлость, — проговорила она, зевая, — вы пожелали мне спокойной ночи, когда уходили. Я была рада вам угодить, но вы и во сне меня преследуете?

Низким, огрубевшим голосом Ян сказал:

— Надеюсь, Виола, потому что вы долгих пять лет преследовали меня во снах.

Она говорила полушутя, но герцог оставался серьезным и, по всей видимости, готовым продолжать разговор об их прошлом. А это значит, что он наверняка вернулся спорить. Но почему теперь? Виола обвела его взглядом, заметив, как он напряжен, как спутаны его волосы. Герцог вернулся к ней в тех же темных брюках и простой льняной рубашке, в которых уходил накануне, только теперь они выглядели мятыми. Рукава были расстегнуты и подкатаны к локтям, под развязанным воротом проглядывалась волосатая грудь. Ян выглядел серьезно озабоченным чем-то, и, хотя он неотрывно смотрел ей в глаза, когда он поднял руку, чтобы почесать затылок, к ее изумлению или, скорее, внезапному прозрению, он вдруг пошатнулся.

— Ян, вы пьяны?

Герцог слабо улыбнулся.

— Не совсем. Просто оглушен до той степени, чтобы задуматься, какой одинокой может быть жизнь одиночки.

Виола фыркнула и закатила глаза.

— Если вы в самом деле понимаете, о чем говорите, то вы точно пьяны.

— Думаю, — тихо заметил он, — что уж вы-то и без алкоголя знаете, каким горьким бывает одиночество.

Его слова попали в цель, и Виола подавленно опустила плечи. В зависимости от того, сколько спиртного он выпил, этот разговор может сложиться очень нелегко. Но если он ищет ссоры, то она вряд ли сумеет ему помешать, а потому лучше, наверное, принять бой, чем забиваться в угол. Мгновение спустя Виола сбросила одеяла и встала с постели, уперев руки в бедра и без страха взглянув на герцога.

— Ближе к делу. Зачем вы здесь? — опять спросила она, черпая решимость в нарастающем раздражении.

Глаза Яна тут же вспыхнули заметным сексуальным голодом. Его взгляд медленно заскользил вниз, а потом вверх по ее телу, заставив ее пожалеть, что она встала с койки.

— Дамам с вашей внешностью, — пророкотал герцог, — должно быть запрещено законом стоять полунагой перед мужчиной, который уже сто лет не наслаждался девичьими прелестями.

Виола обомлела, чувствуя, как ускоряется ее пульс. Скрестив на груди руки, она стала переминаться с ноги на ногу. До нее начала доходить истинная причина неожиданного возвращения герцога, и она вдруг поняла, насколько уязвимо ее положение.

— Так вот в чем дело, — сухо сказала она, с напускной смелостью задирая подбородок. — Вы пришли, чтобы переспать со мной сейчас, чтобы взять меня, когда вам удобно, застать меня врасплох, спящей, доказать свою полную власть надо мной, нарушив мой сон.