Мозг рассказывает.Что делает нас людьми - Рамачандран Вилейанур С. - Страница 66

нечто А было больше, чем нечто В, и В было больше, чем С, то всегда

случалось, что А также больше, чем С? Или она появилась благодаря языку?

Врожденная ли это способность или приобретенная, зависит ли она от

внутренней речи «про себя», которая отражается и частично передается в том

же самом нервном механизме, который используется для высказывания?

Предшествует язык пропозициональной логике или наоборот? Или, может

быть, они независимы друг от друга, хотя и взаимно обогащают друг друга?

Это все захватывающие теоретические вопросы, но можем ли мы

перевести их в эксперименты и найти какие-либо ответы? Известно, что в

прошлом сделать это было сложно, но я предложу то, что философы назвали

бы мысленным экспериментом (хотя, в отличие от философских мысленных

экспериментов, мой можно осуществить в реальности). Представьте себе, что

я показываю вам на полу три ящика разных размеров и вожделенный

предмет, свисающий с высокого потолка. Вы сразу же ставите коробки одну

на другую, причем самая большая будет внизу, а самая маленькая наверху, а

затем забираетесь наверх, чтобы достать награду. Шимпанзе тоже может

решить эту проблему, но, вероятно, ей понадобится еще физический осмотр

ящиков, так называемый метод проб и ошибок (ну, если только вам не

попадется шимпанзе-Эйнштейн).

А теперь я немного изменю эксперимент: я кладу на каждый из ящиков

яркое светящееся пятно красное на большой ящик, синее на средний и

зеленое на маленький и ставлю все ящики на пол. Я привожу вас в комнату в

первый раз и даю вам время понять, на каком ящике какое пятно. Потом я

выключаю освещение в комнате, так что видны только светящиеся точки.

Затем я приношу в комнату светящийся предмет-вознаграждение и

подвешиваю его к потолку.

Если ваш мозг работает нормально, вы без колебаний поставите ящик с

красным пятном вниз, с синим в середину и с зеленым наверх, затем

заберетесь на них и достанете подвешенную добычу. (Предположим, что у

ящиков есть ручки, за которые вы можете взяться, и что ящики одинакового

веса, так что вы не можете различать их наощупь.) Другими словами, будучи

человеком, вы сможете создать произвольные символы (отдаленные аналоги

слов) и затем сопоставить их в мозге, создавая виртуальное подобие, чтобы

решить задачу. Вы смогли бы сделать это, даже если на первом этапе вам

покажут только ящики, отмеченные красным и зеленым, а затем отдельно

ящики, отмеченные зеленым и синим, и, наконец, красным и зеленым

отдельно (учитывая, что даже поставить только два ящика один на другой

увеличивает ваши шансы достичь результата). Даже если бы размер ящиков

относительно друг друга не был бы показан на этом этапе, я готов поспорить,

что вы бы смогли сопоставить символы в голове и установить

транзитивность, используя условные (если-то) предложения: «Если красный

больше, чем синий, а синий больше, чем зеленый, то красный должен быть

больше, чем зеленый», а затем вы бы поставили зеленый на красный в

темноте и достали ли бы объект. Обезьяна почти наверняка не справилась бы

с этой задачей, которая требует действий офлайн (в отсутствие зрения) с

произвольными знаками, что является основанием языка.

Но в какой степени язык действительно необходим для условных

утверждений, производимых офлайн в уме, особенно в новых ситуациях?

Можно попытаться выяснить, если тот же эксперимент провести на пациенте

с афазией Вернике. Допустим, что пациент способен к высказываниям вроде

«Если Блака больше, чем Гули, значит, Лика тук». Вопрос в том, понимает ли

он транзитивность, заключенную в этом предложении. Если да, сможет ли он

пройти тот тест с тремя ящиками, который предназначен для шимпанзе? И

как насчет пациента с афазией Брока, у которого предположительно нарушен

синтаксис? Он не может употреблять «если», «но» и «то» в своих

высказываниях и не понимает эти слова, когда их слышит или читает.

Сможет ли такой пациент тем не менее пройти тест с тремя ящиками, что

будет означать, что ему не нужен синтаксический блок, чтобы понять и

использовать законы дедуктивных заключений «если-то»? Можно задать тот

же вопрос относительно целого ряда других законов логики. Без таких

экспериментов взаимодействие между языком и мыслью навсегда останется

расплывчатым вопросом, исключительной прерогативой философов.

Я воспользовался гипотезой трех ящиков, чтобы проиллюстрировать,

что в принципе в эксперименте можно разделить язык и речь. Если

эксперимент

провести

невозможно,

вероятно,

можно

разработать

специальные видеоигры, основанные на той же логике, но которые не

требуют явных вербальных инструкций. Справится ли пациент? Могут ли

сами эти игры использоваться для того, чтобы постепенно снова включить

языковое восприятие?

Важно обратить внимание, что способность к транзитивности в

абстрактной логике могла развиться изначально в социальном контексте.

Обезьяна А видит, как обезьяна В запугивает и подчиняет себе обезьяну С,

которая в некоторых ситуациях успешно подчиняла себе А. Не будет ли А

убегать от В, применяя транзитивность? (В качестве контрольного

эксперимента нужно будет показать, что А не убегает от В, если В подчиняет

какую-нибудь случайную обезьяну С.)

Если дать тест с тремя ящиками пациентам с афазией Вернике, это

поможет нам распутать вопрос о внутренней логике мышления и о степени ее

связи с языком. Но есть еще один интересный эмоциональный аспект этого

синдрома, который получил недостаточно внимания, а именно полное

безразличие пациента он просто не осознает это к тому, что его

высказывания бессмысленны, он не замечает выражение непонимания на

лицах «собеседников». Однажды я сказал «Сауадее Храп. Чьюа алай? Кин

Крао ла янг?» одному такому пациенту-американцу, и он улыбнулся и

кивнул в ответ. Он не мог отличить абсурдную речь от нормальной, не

важно, были ли это мои слова или его, потому что не имел структуры для

понимания языка. Мы часто забавлялись с моим коллегой Эриком

Альтшулером мыслью представить двух пациентов с афазией Вернике друг

другу. Смогут ли они без устали болтать друг с другом сутки напролет? Мы

шутили, что, возможно, они говорят НЕ тарабарщину, возможно у них есть

собственный язык, понятный только им.

Мы РАССМОТРЕЛИ эволюцию языка и мышления, но так и не пришли к

определенным результатам. (Эксперимент с тремя ящиками или аналогичная

ему видеоигра еще не проведены.) Равным образом мы не рассмотрели

структурную разделенность (модульность) самого языка: различие между

семантикой и синтаксисом (включая то, что мы ранее в этой главе

определили как рекурсивное встраивание, например «Девчонка, которая

замучила кошку, которая съела крысу, вдруг начала горланить»). Очевидно,

что самое убедительное доказательство структурной разделенности

(модульности) синтаксиса мы находим в неврологии, а именно в

наблюдении, что пациенты с повреждением области Вернике могут создавать

грамматически правильные предложения, лишенные смысла. И наоборот, у

пациентов с повреждением области Брока, но с незатронутой областью

Вернике, как у доктора Хамди, смысл сохраняется, но нет глубокой

синтаксической структуры. Если семантика («мысль») и синтаксис

производились бы одним и тем же участком мозга, или нейронными сетками,

такое «разъединение» или разделение двух функций не могло бы произойти.

Это стандартная точка зрения, которой придерживаются психолингвисты. Но

не ошибочна ли она? То, что при афазии Брока повреждена глубинная