Заповедное место - Варгас Фред - Страница 70

— Я вас разбудил, комиссар?

— Я не ложился.

— Я тоже. Ноле нашел второго свидетеля, он учился в одном классе с Франсуазой Шеврон и Эммой. Полчаса назад он застукал Эмму у квартиры одноклассника: она явилась туда собственной персоной с оружием в руках.

— Бывают такие ночи, Вейль, когда люди готовы сожрать себе подобных. Час назад мы арестовали Арнольда Паоле. Это доктор Поль де Жослен. Он собирался прикончить Кромса в доме старика Воделя.

— Потери есть?

— У Кромса изранены руки. Жослен в больнице Гарша с пулей в животе, но жить будет.

— Это вы в него стреляли?

— Соседка. Шестьдесят лет, рост метр пятьдесят, вес сорок кило, револьвер тридцать второго калибра.

— Где молодой человек?

— Со мной.

— Вы везете его домой?

— В каком-то смысле да. Руки так пострадали, что он пока ничего не может делать самостоятельно. Скажите Ноле, чтобы он приказал оцепить дом Франсуазы Шеврон: этим людям надо любой ценой вытащить из болота Эмму Карно и вместо нее утопить мужа Шеврон. Скажите ему еще, чтобы он сорок восемь часов не давал информации о Карно. Никаких заявлений, ни единой строчки в газетах. Завтра в суде рассматривается дело дочери Мордана. Он отдал себя на съедение, так пусть хоть это будет не зря.

— Разумеется.

Кромс протянул Адамбергу окурок, просительно глядя на него. Адамберг раздавил окурок в пепельнице. В профиль, в свете наступившего утра, весь во власти каких-то неотвязных мыслей, с загнутым книзу носом и приплюснутым подбородком, Кромс был настолько похож на Адамберга, что тот удивлялся, как Вейль мог не заметить этого сходства. Жослен называл парня дураком.

— Я выкурил все твои сигареты в Кисельево, — сказал Адамберг. — Те, что ты оставил у меня дома. Все, кроме одной.

— Жослен что-то говорил о Кисельево.

— Это деревня, где в тысяча семьсот двадцать пятом году умер Петер Плогойовиц. Там был устроен склеп для девяти его жертв, в котором Жослен запер меня.

Адамберг почувствовал, как спину обдало ледяным холодом.

— Он говорил об этом, — сказал Кромс.

— Да. Я здорово замерз там. И каждый раз, когда думаю об этом, опять начинаю мерзнуть.

Километра два Адамберг ехал молча.

— Он запер дверь склепа снаружи и заговорил со мной, подражая твоему голосу. Выходило очень похоже. «Знаешь, где ты находишься, придурок?»

— Голос был похож на мой?

— Еще как. «Все узнают, что Адамберг когда-то подло бросил своего ребенка, и узнают, кем стал потом этот ребенок. А виноват во всем ты. Ты, ты».

— И ты подумал, что это я?

— Конечно. Это говорил настоящий подонок. А именно таким ты и казался, когда пришел ко мне. Чтобы изгадить мне жизнь. Разве не это ты мне обещал?

— Что ты делал в склепе?

— Задыхался. До самого утра.

— Кто тебя нашел?

— Вейренк. Он всюду ходил за мной хвостом, чтобы не дать мне поймать тебя. Ты знал об этом?

Кромс посмотрел в окно. Было уже совсем светло.

— Нет, — ответил он. — Куда мы едем? В вашу чертову Контору?

— Ты не заметил, что мы проехали мимо Парижа?

— Так куда?

— Туда, где кончаются дороги. К морю.

— Понятно, — сказал Кромс, закрывая глаза. — А зачем?

— Поесть. Погреться на солнышке. Посмотреть на волны.

— Мне больно. Этот гад сделал мне больно.

— Я смогу опять дать тебе лекарство только через два часа. Постарайся заснуть.

Адамберг затормозил у самого моря, там, где начиналась песчаная дорога. Взглянув на циферблаты своих часов и на солнце, определил время: примерно семь тридцать. Перед ним расстилался пляж, пустынное пространство, на котором сидели стайки молчаливых белых птиц.

Он тихо выбрался из машины. После пережитых им десяти дней адского хаоса неподвижное море и безоблачное небо выглядели как издевательство. И ситуация с Кромсом, тревога и растерянность, разраставшиеся, словно сорняки на куче отбросов, — все это тоже плохо сочеталось с окружающим пейзажем. Вот если бы ночью здесь пронеслась страшная буря, а наутро по небу ползли тяжелые тучи, скрывая от глаз горизонт… Но природа не считается с нашим настроением, и, раз уж она навязывала Адамбергу такую погоду, он согласен был на часок отдаться этой ясности и этому покою. К тому же оцепенелость прошла, он окончательно проснулся. Улегшись на влажном песке, он оперся на локоть. В это время Влад еще был в кручеме. Возможно, он летал под потолком в облаках наркотического дыма. Адамберг набрал его номер:

— Dobro jutro, Влад.

— Dobro jutro, Адамберг.

— Где у тебя телефон? Я тебя плохо слышу.

— Лежит на подушке.

— Приложи его к уху.

— Приложил.

— Hvala. Скажи Аранджелу, что прошлой ночью Арнольд Паоле выбыл из игры. Тем не менее он, как мне кажется, доволен, поскольку истребил пять могущественных Плогойовицев: Плёгенера, Воделя-Плога, Плогерштайн, а также отца и дочь Плоган, в Финляндии. И еще отрезал ноги Плогодреску. Проклятие, тяготевшее над всеми Паоле, потеряло силу, и, по его словам, теперь они могут уйти. Потому что стали свободными. А дерево на холме Хаджгет должно умереть.

— Плог.

— Но остались еще две жеваки.

— Жеваки не опасны. Аранджел тебе скажет, что их надо только перевернуть на живот и они будут зарываться все глубже и глубже, просачиваться, как капля ртути, к самому центру Земли.

— Я не собираюсь брать на себя решение этой проблемы.

— Потрясающе, — зачем-то сказал Влад.

— Обязательно скажи об этом Аранджелу. Ты намерен остаться в Кисилове до конца своих дней?

— Послезавтра я должен работать на одной конференции в Мюнхене. Возвращаюсь на путь истинный, которого, как ты знаешь, не существует и который к тому же вовсе не ведет к истине.

— Плог. А что значит «Losa sreca», Влад? Паоле сказал это, когда его подстрелили.

— Это значит «Не повезло».

Неподалеку, на расстоянии нескольких метров, сидел Кромс и выжидательно смотрел на него.

— Сейчас мы заедем в медпункт, тебе там обработают раны, — сказал Адамберг. — Потом будем пить кофе.

— Что значит «плог»?

— Это вроде капли правды, которая падает с высоты, — сказал Адамберг и пояснил это жестом: поднял руку, потом медленно опустил, словно проводя прямую линию. — Причем падает как раз туда, куда нужно, — добавил он и ткнул указательным пальцем в песок.

— Понятно, — сказал Кромс, глядя на ямку в песке. — А если она упадет сюда, сюда или сюда? — спросил он и ткнул пальцем в песок несколько раз, как попало. — Это будет уже не настоящий плог?

— Думаю, да. Не настоящий.

Адамберг вставил в стаканчик Кромса соломинку и намазал ему масло на хлеб.

— Давай поговорим о Жослене, Кромс.

— Меня зовут не Кромс.

— Это я тебя так окрестил. Учти, что для меня ты родился всего неделю назад. То есть ты — орущий младенец, и только.

— И ты у меня появился всего неделю назад. И про тебя можно сказать то же самое.

— Ну и как ты меня называешь?

— Никак.

Кромс со свистом втянул кофе через соломинку и вдруг улыбнулся — прямо как Влад с его манерой улыбаться, когда этого совсем не ждешь. Может, парня насмешил его собственный ответ, а может — свистящая соломинка. Его мать тоже готова была забавляться в самый неподходящий момент. Поэтому Адамберг и смог заняться с ней любовью у старого моста в Жоссене, когда лил дождь. А Кромс стал плодом этой забавы.

— Я не хочу допрашивать тебя в Конторе.

— Но все-таки допрашиваешь, да?

— Да.

— Ну так я буду отвечать тебе как легавому, потому что для меня все эти двадцать девять лет ты им был и остаешься. Просто легавым.

— Был и остаюсь. Именно этого я и хочу: чтобы ты отвечал мне как легавому.

— Я очень любил Жослена. Я познакомился с ним в Париже четыре года назад, когда он навел порядок у меня в голове. А полгода назад все пошло по-другому.

— То есть?

— Он стал объяснять мне, что я не смогу ничего добиться в жизни, пока не убью отца. Но убью не в прямом смысле, а в образном.