Моя сестра живет на каминной полке - Питчер Аннабель - Страница 33

— Ты был великолепен! — взвизгнула его жена и чмокнула в ярко-красный нос.

Встав на цыпочки, я старался разглядеть маму.

Черные сапоги.

Синие джинсы.

Зеленое пальто.

И руки.

Розовые, живые, знакомые руки сжимали черную сумку, теребили серебряную застежку. Руки, которые готовили обед, снимали любую боль, в холодные дни натягивали мне через голову свитер. Руки, которые укутывали меня одеялом. Руки, которые научили меня рисовать.

— Охренеть! — воскликнула Джас. — Она пришла!

Мы стояли и смотрели, а вокруг гудел театр.

Мама загорела. Возле глаз морщинки, которых я раньше не замечал. И она подстриглась. На висках проглядывали седые пряди, а на макушке — светлые «перышки». Она выглядела по-другому. Но она здесь. Я отряхнул футболку, одернул, привел в порядок рукава, но глаз с мамы не спускал — а ну как исчезнет.

Вдруг она заметила нас. Джас чертыхнулась. Я помахал, и мама покраснела и тоже подняла руку, но не помахала. Рука упала вниз. Мама что-то сказала папе, тот не обратил на нее внимания.

— Начинается, — прошептала Джас, прижав меня к себе.

Когда мы пробирались сквозь толпу, я все время чувствовал, как у нее ребра то поднимутся, то опустятся, то поднимутся, то опустятся.

Время ползло как черепаха и летело как сумасшедшее. Вот мы уже стоим перед мамой, и пространство между нами аж потрескивает, до того оно заряжено сотнями вспыхнувших чувств и переживаний. Я ждал, что мама меня обнимет, или поцелует в макушку, или хотя бы заметит мою футболку с пауком, а она только улыбнулась и потупилась.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — ответила мама.

— Привет, — пробормотала Джас.

Я подался вперед и раскинул руки. Мама не двинулась с места. Но мне было поздно отступать. Надо было обниматься. Я шагнул к маме и обхватил ее руками. Подумать только, я доставал ей почти до плеча, а раньше-то был по грудь! Усохла, что ли, мелькнуло в голове. Глупость, конечно, но ощущение было именно такое. Мы постояли обнявшись — секунды две. Как я мечтал об этом мгновении! Но объятие вышло холодным и неловким. Я даже подумал о частях головоломки, которые не сходятся вместе, как ни надавливай на них.

— Хорошая песня, — сказала мама, отстранившись от меня. В этих словах ничего не было, как будто их написали тоненьким карандашом на большущем листе бумаги и внутри каждой буквы осталось слишком много пустого места. — У тебя большие способности.

Я сказал:

— Спасибо.

А мама добавила:

— И голос хороший.

Она обращалась к Джас, не ко мне. Я покраснел.

Все молчали.

Я хотел рассказать маме про мой гол, и про Хэллоуин, и про папину горелую курицу. Хотел рассказать про миссис Фармер, и про пиписьки в хлеве у Дэниела, и как я подружился с самой лучшей (не считая Джас) девочкой на свете. Если бы мама задала хоть один вопрос или хотя бы просто взглянула в мою сторону, я бы все сразу так и выложил. Но она стояла и разглядывала пол.

— Пошли отсюда, — наконец проговорил папа.

Когда мы выходили из театра, папа кое-что сделал, чего раньше не делал, — положил руку мне на плечо и сжал.

Тротуар обледенел, снежинки, пролетая под уличным фонарем, становились оранжевыми. Просигналила машина, это мимо промчался Лео (зеленая шевелюра над черным рулем) и скрылся в конце улицы.

— Кто это? — спросила мама.

Джас пожала плечами. Как ей объяснишь? Мама слишком много всего пропустила. Но она наверстает! Я ей помогу. Времени у нас впереди целая куча.

Папа вытащил из кармана ключи от машины, побренчал.

— Готова? — спросил он у Джас.

Та кивнула.

— Джейми?

Папа повернулся ко мне, и я расплылся в улыбке. Именно этого момента я так долго ждал!

Интересно, мама прямо сейчас позвонит Найджелу и скажет, что все кончено, и еще назовет его ублюдком?

— Что ж, надеюсь, скоро увидимся, — сказала мама.

Я решил, она имеет в виду — у нас дома, потому что она же была на своей машине, и сказал:

— Я с тобой поеду.

Джас втянула голову в плечи, словно на ее глазах собака выскочила на дорогу, а она не может ее спасти. Папа побледнел и зажмурился. Мама потерла нос. Я ничего не понимал. Чего это они?

— Я тебе дорогу покажу, — пояснил я.

А она спросила:

— В Лондон?

И тогда до меня дошло.

— Я пошутил, — сказал я и нарочно засмеялся, но каждое «ха-ха» жгло горло огнем.

Мама достала из сумки перчатки, натянула на розовые руки.

— Ну, тогда до свидания, — сказала она. — Рада была повидаться. Все у вас отлично.

Папа фыркнул. Мама поморщилась. Мимо пронесся автобус и ледяной кашей обдал голые ноги Джас.

— Возьми. — Мама вынула из сумки платок и протянула Джас, та непонимающе уставилась на него. — Ноги оботри!

Мама вдруг заговорила своим обычным голосом. Нетерпеливо. Немножко сварливо. Лучший на свете звук! Джас послушно принялась вытирать ноги.

— Ты чудесно выглядишь, — сказала мама, глядя на нее. Я выкатил грудь, красно-синяя материя оказалась прямо у мамы под носом. Она даже не взглянула. — Так похожа на свою сестру…

— Поехали, — поспешно сказал папа. — Снег, промокнем.

Мама кивнула.

— Скоро увидимся, — соврала она и тронула Джас за плечо, а меня потрепала по голове. — Вы молодцы.

Мама повернулась и пошла — брызги из-под черных сапог, полы зеленого пальто вразлет. Я не узнавал ее одежду. Наверное, новая. Интересно, когда она ее купила? В мой день рождения? Или когда мы играли в футбол? А может, когда у нас было родительское собрание?

И вдруг ни с того ни с сего я сорвался с места и бросился за ней вдогонку, лавируя между танцорами и певцами, между всеми этими людьми, такими счастливыми, румяными от мороза.

— МАМА! — истошно вопил я. — МАМА!

Она обернулась:

— Что, малыш?

Я чуть не крикнул: «НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК!» — но сдержался. Надо было сказать ей кое-что поважнее.

Мы стояли перед итальянским рестораном; оттуда вкусно пахло пиццей, и я, наверное, вспомнил бы, что с утра не ел, если бы у меня снова не скрутило живот. В ресторане смеялись посетители, болтали официанты и стаканы звенели, как бывает, когда чокаются. И горели свечи. Я подумал: хорошо бы оказаться там, внутри, а не торчать на темной холодной улице.

— Ты что? — снова спросила мама.

Я не хотел задавать этот вопрос — боялся услышать ответ. Но подумал о Джас, собрался с духом и выпалил:

— Ты завтра работаешь?

Мама смутилась. Запахнула пальто.

— А что?

Она как будто боялась, что я попрошу ее остаться подольше.

— Просто интересно.

Мама покачала головой:

— Нет. Я уже давно не преподаю.

Все вокруг закружилось. На ум пришел глобус на металлическом штыре, как он все крутится, крутится под чьей-то рукой.

— Значит, ты больше не работаешь у мистера Уокера? — спросил я, давая ей шанс ответить по-другому. Как я ненавидел собственное сердце, в котором отчаянно бились последние крохи надежды!

Мама снова покачала головой:

— Нет. Я сейчас не работаю. Я уезжала. Путешествовала. Найджелу для его книги нужно было провести некоторые исследования в Египте, и я ездила с ним. Вернулась только под самый Новый год.

Вот, значит, откуда загар.

Мама опять открыла сумку и достала четыре наших письма — два от меня и два от Джас.

— Я поздно получила их, — тихо произнесла она, как будто извинялась, как будто хотела, чтобы я сказал: «Это ничего, что ты пропустила родительское собрание, не страшно, что пропустила Рождество». — Я бы приехала.

Не знаю, правду ли она говорила.

У меня имелся еще один вопрос, и его-то задать было куда труднее. Мир закружился быстрее. Машины, люди, дома — все слилось в тошнотворный расплывчатый водоворот вокруг меня и мамы.

— Футболка… — начал я, внимательно изучая лужу на асфальте.

— Ах да. Я сама хотела сказать. — Мама улыбнулась. — Просто блеск! — И я улыбнулся в ответ, несмотря ни на что. Мама пощупала материю. — Славная маечка. Откуда она у тебя? Тебе очень идет, Джеймс.