Моя сестра живет на каминной полке - Питчер Аннабель - Страница 28

На школьном вечере — сюрприз, сюрприз! — мы разыграли историю про хлев, и в первый раз мне досталась человечья роль. Я играл человека, который сказал: «На постоялом дворе мест нет». Но это неважно, потому что все равно никто не пришел посмотреть. Джас не успела к началу из-за школы, а папа после родительского собрания не вылезает из постели. Сунья сперва играла Марию, только она все время стонала и держалась за живот, будто рожает. На последней репетиции миссис Фармер стащила ее со стула, заставила встать на четвереньки, сказала, что Сунья будет быком, и велела держаться в глубине хлева.

В самый последний день мне ужасно хотелось поговорить с Суньей, но я не представлял, как начать. Когда она отвернулась, я подбросил ей под стул карандаш, думал, попрошу его поднять, но миссис Фармер выставила меня вон за то, что «разбрасываю по классу остроконечные предметы».

— Ты же мог выколоть кому-нибудь глаз! — возмущалась она.

Как бы не так. Во-первых, карандаш тупой, а во-вторых, я его на пол бросил. Если, конечно, поблизости не разгуливал какой-нибудь невидимый лилипут, а так рядом с карандашом никаких глаз вообще не было. Когда мне разрешили вернуться в класс, карандаш все еще валялся у Суньи под ногами, но я не решился попросить поднять, потому что из-за миссис Фармер все поняли, что я нарочно его бросил. Пришлось чертить ручкой, и я все напутал, а стереть не мог. Теперь получу плохую отметку. Ну и ладно. Отметки меня больше не интересуют. Джас была права насчет школы. Не так уж она и важна.

Когда уроки закончились, миссис Фармер сказала:

— Желаю вам веселого Рождества и счастливого Нового года! Занятия начнутся седьмого января, тогда и увидимся.

Время утекало, а мы так и не помирились. Все разошлись, я остался в классе и смотрел, как Сунья собирает вещи. А она не спеша, по одному, аккуратной стопкой складывала учебники, проверяла, чтобы каждый фломастер был закрыт колпачком и чтобы все они лежали в коробке по порядку, как цвета радуги. По-моему, она ждала, чтобы я заговорил, но при этом она громко напевала, а бабуля всегда говорит: «Перебивать невежливо». Пять прядок волос свисали ей на лицо, она то и дело смахивала их с глаз. В уме всплыли слова: совершенство, сияние, красота, но, прежде чем я успел сказать хоть что-нибудь, Сунья вышла из класса. Она пошла за своим пальто — я за ней, она побежала по коридору — я за ней, она выскочила во двор, потом на улицу, и тут я завопил:

— ОЙ!

Не самое подходящее слово, конечно, но оно сработало. Сунья обернулась. Вокруг почти никого не было, уже стемнело, но хиджаб Суньи горел огнем в оранжевом свете уличного фонаря. Я хотел было сказать: «Счастливого Рождества», но Сунья его не празднует, поэтому я сказал:

— Счастливой зимы!

Сунья как-то странно посмотрела на меня, и я перепугался, что, может, она и времен года не празднует. Сунья попятилась от меня, дальше, дальше, но я не хотел, чтобы она исчезла в ночи, и крикнул первое, что пришло в голову:

— СЧАСТЛИВОГО РАМАДАНА!

Сунья остановилась. Я подбежал к ней и повторил:

— Счастливого Рамадана!

И руку протянул.

На морозе слова были горячими, от каждого слога шел пар. Сунья долго-долго смотрела на меня, а я с надеждой улыбался, пока она не сказала:

— Рамадан был в сентябре.

И я опять испугался, что обидел ее, но глаза Суньи засияли, а пятнышко над губой дрогнуло, как будто она хотела улыбнуться. Звякнули браслеты. Она подняла руку. Пальцы у меня ходили ходуном, пока ее рука тянулась к моей. Осталось двадцать сантиметров. Десять сантиметров. Пять санти…

И тут кто-то засигналил. Сунья, вздрогнув, выдохнула:

— Мама!

Пробежала по припорошенной песком дорожке, забралась в машину. Захлопнулась дверца. Взревел мотор. Сквозь лобовое стекло на меня смотрели два сияющих глаза. Машина скрылась в темноте, а у меня все еще дрожали пальцы.

Джас накупила мне кучу рождественских подарков: МЮшную линейку[4]

, и ластик, и новый флакон дезодоранта, потому что мой закончился. Все красиво завернула и засунула в мой футбольный носок. Получилось, как будто рождественский чулок. А я сделал ей фоторамку из картона и вставил туда единственную, какую нашел, фотографию, где мы с ней вдвоем. Без мамы. Без папы. Без Розы. Только я да она. И нарисовал вокруг черные и розовые цветы — она же девочка, а это ее любимые цвета. И еще купил коробку ее любимого шоколада, чтоб она хоть что-то поела, а то худющая, просто страх.

Мы наделали куриных сэндвичей, разогрели в микроволновке картошку фри и, прихватив все угощение, уселись смотреть «Человека-паука». Он был не так хорош, как на мой день рождения, но мне все равно понравилось, особенно то место, где Человек-паук устраивает взбучку Зеленому гоблину. Роджер потихоньку обгрызал мой сэндвич, а Джас к своему даже не притронулась. Сказала:

— Берегу место для шоколада.

И потом правда съела три конфеты, и мне было приятно. Она все поглядывала в окно такими грустными глазами, но увидит, что я смотрю, и улыбнется.

Мама не прислала нам никаких подарков, а папа понятия не имеет, что за день сегодня, потому что он только валяется на кровати, пьет и храпит, пьет и храпит. Так что он тоже ничего нам не подарил. В Рождество он только стукнул в пол спальни и крикнул: «Хватит!» Это когда мы распевали праздничные гимны.

В девять часов кто-то легонько поскребся в окно. Джас глянула на меня, я глянул на нее, и мы вместе осторожно подкрались к шторе. На одну секундочку мне подумалось, что, может быть, это мама к нам приехала. И я даже разозлился на свое сердце — чего это оно забилось быстрее? Я же знаю, что никакая это не мама. Мы отодвинули штору. Дыхание Джас щекотало мне ухо. Сперва я ничего не видел, только снег в палисаднике перед домом. Но когда глаза привыкли к темноте, то разобрал выведенные на белом поле слова: Я тебя люблю. Джас взвизгнула, как будто это ей написали, а я приуныл, потому что не мне.

Она влезла в папины сапоги и на цыпочках выскользнула наружу. Забавная картинка: Джас со своей розовой шевелюрой, в зеленом халате пробирается через сугробы. Я прижался лицом к стеклу и видел, как она нашла открытку, которую оставил в саду Лео. Видел, как сияли ее глаза, как она улыбалась, даже, кажется, видел ее сердце, которое разрасталось у нее в груди, будто пирог в нашей ржавой школьной духовке. Джас поцеловала открытку, словно самую дорогую на свете вещь. Это навело меня на одну мысль.

Два часа корпел и нарисовал своими любимыми карандашами тьму-тьмущую снежинок, снеговика, похожего на меня, и снежную бабу, похожую на нее. Потом приклеил к рисунку кучу блесток. Трудился я на полу в своей комнате, а Роджер сидел рядом и все время лез под руку, так что хвост у него теперь сверкает, как серебряный. Писать гораздо проще, чем говорить, глядя в лицо, и я написал Сунье все, что давно хотел сказать. Что я ужасно рад, что она со мной дружит; что мне нравится смотреть на ее пятнышко; что мой папа вечно грубит и скандалит, но я-то совсем не такой, и пусть она, пожалуйста, наденет свое изолентовое кольцо. Рассказал про прослушивание и про то, как все будет хорошо, когда мама вернется домой и разберется с папой, и как мы с ней сможем дружить после пятого января. Места уже не хватало, но я все равно позвал Сунью приехать в Манчестер, в театр «Пэлас», на конкурс талантов. Написал, что она просто ахнет, когда услышит, как поет Джас, и здорово удивится, когда увидит, как я танцую. Открытку я подписал именем единственного супергероя, от которого у нее не было открыток в школе, — Человек-паук.

Чтобы потихоньку улизнуть и отправить открытку, пришлось дожидаться, пока Джас уснет. В первый раз, когда я подкрался к ее комнате посмотреть, закрыты у нее глаза или нет, она шептала что-то в свой мобильный. Увидела меня и шикнула:

— Уходи, шпион несчастный!

А когда я подошел во второй раз, она крепко спала — рот приоткрыт, рука свешивается с кровати, спутанные розовые волосы раскинулись по подушке. Я осторожно прикрыл дверь, китайские колокольчики тихонько звякнули.