Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Полынь: Стихотворения и поэмы

Друнина Юлия Владимировна

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Полынь: Стихотворения и поэмы - Друнина Юлия Владимировна - Страница 37

Изменить размер шрифта:

БОЛДИНСКАЯ ОСЕНЬ

Вздыхает ветер. Штрихует степи

Осенний дождик — он льет три дня…

Седой, нахохленный, мудрый стрепет

Глядит на всадника и коня.

А мокрый всадник, коня пришпоря,

Летит наметом по целине.

И вот усадьба, и вот подворье,

И тень, метнувшаяся в окне.

Коня — в конюшню, а сам — к бумаге.

Письмо невесте, письмо в Москву:

«Вы зря разгневались, милый ангел —

Я здесь, как узник в тюрьме, живу.

Без вас мне тучи весь мир закрыли,

И каждый день безнадежно сер.

Целую кончики ваших крыльев

(Как даме сердца писал Вольтер).

А под окном, словно верный витязь,

Стоит на страже крепыш-дубок…

Так одиноко! Вы не сердитесь:

Когда бы мог — был у ваших ног!

Но путь закрыт госпожой Холерой…

Бешусь, тоскую, схожу с ума.

А небо серо, на сердце серо,

Бред карантина — тюрьма, тюрьма…»

Перо гусиное он отбросил,

Припал лицом к холодку стекла…

О, злая Болдинская осень!

Какою доброю ты была —

Так много Вечности подарила,

Так много русской земле дала!..

Густеют сумерки, как чернила,

Сгребает листья ветров метла.

С благоговеньем смотрю на степи

Где он на мокром коне скакал.

И снова дождик, и снова стрепет

Седой, все помнящий аксакал.

НАТАЛЬЯ ПУШКИНА

И просто ли испить такую чашу —

Подругой гения вдруг стать в осьмнадцать лет?

Наталья Николаевна, Наташа,

И после смерти вам покоя нет.

Была прекрасна — виновата, значит,

Такое ясно каждому, как день.

И негодуют, сетуют, судачат,

И судят-рядят все, кому не лень.

А просто ли испить такую чашу?

И так ли весело и гладко шли

Дела у той, что сестры звали «Таша»,

А мы — великосветски! — «Натали»?

…Поэта носит по степям и хатам,

Он у Емельки Пугача «в плену».

Лишь спрашивает в письмах грубовато,

По-русски, по-расейски: «Ты брюхата?» —

Свою великосветскую жену.

И на дворе на постоялом где-то

Строчит ей снова: «Не зови, постой».

И тянутся прелестницы к поэту,

И сам он, как известно, не святой…

Да, торопила — скоро роды снова.

Да, ревновала и звала домой.

Что этой девочке до Пугачева,

Когда порой хоть в петлю лезть самой?

Коль не любила бы — не ревновала.

В нее влюблялись? — в том дурного нет.

А если льстило быть «царицей бала»—

Вот криминал в осьмнадцать, двадцать лет!

Бледна, тонка, застенчива — мадонна,

Как будто бы сошедшая с креста…

А сплетни, анонимки — все законно:

Всегда их привлекала красота.

Но повторять наветы нам негоже.

Забыли мы, что, уходя с земли,

Поэт просил Наташу не тревожить —

Оставим же в покое… Натали!

ВРАГ ЧЕХОВА

Всегда врагов у гения немало,

Но, может, пошлость —

Самый страшный враг…

Его душа измаялась, устала

От мелких обывательских атак.

От дам лепечущих:

«Он душка, право!»

От ругани журнальной и похвал.

Всерьез капризную особу Славу

Художник никогда не принимал.

Жизнь таяла, как месяц на ущербе.

Его нашла в Германии беда.

И это еле слышное:

«Их штербе!»[3],

И жуткое паденье в никуда…

Но пошлость миг для мщенья

Не упустит —

Когда на родину вернулся он,

То на вагоне траурном:

«Для устриц»—

Прочел людьми заполненный перрон…

ЗВЕЗДА МАНЕЖА

Наездника почтительные руки

На ней, артистке,

Вот уж скоро год

Не стягивали бережно подпруги,

Не украшали мундштуками рот.

Она в галантном не кружилась танце.

Не мчалась по арене взад-назад.

Когда манежной лошади

шестнадцать,

То это словно наши шестьдесят.

На пенсию тогда выходят люди.

Но с лошадей другой, понятно, спрос.

«Зря жрет овес, — решили в цирке,—

Сбудем

Мы эту старушенцию в колхоз».

И вот она, почти совсем слепая,

Впряглась, вздыхая, в рваную шлею

И потащила, тяжело ступая,

Телегу дребезжащую свою.

Шел серый дождь.

Рассвет промозглый брезжил.

В разбитые копыта лезла грязь.

Над ней, балованной звездой манежа.

Куражился возница, матерясь.

Ломовики, теперь ее коллеги.

Взирали на циркачку свысока.

…Дни дребезжат, как старые телеги,

Кнут обжигает впалые бока.

И все же ночью в деннике убогом,

Самой себе во мраке не видна,

Присев на задние трясущиеся ноги,

Пытается вальсировать она…

«КУЗНЕЧИК»

Худые коленки и плечи,

Лица заостренный овал.

Дитя, попрыгунья, кузнечик —

Семнадцатый год миновал.

Но с женской, недетской тоскою,

По-взрослому горько твердит:

— Зачем родилась я такою? —

Твердит, как рыдает навзрыд.

— А чем тебе, девочка, плохо?

Мила, неглупа и юна.

— Рожденная в эту эпоху,

В другие живу времена.

Все снятся мне ваши комбаты,

Герои Великой войны.

Юнцы-«модерняги» с Арбата,

В сравнении с ними, скучны.

— Ты слишком, дружок, резковата —

Не все «модерняги» скучны.

— Но снятся мне ваши комбаты,

Герои Великой войны.

Мужчины, с которыми рядом

Любая беда не страшна.

Прошу вас, смеяться не надо,

Хотя я, должно быть, смешна…

И дрогнули острые плечи,

Потупилась, прядь теребя.

…Совсем не смешно мне, кузнечик,—

Я так понимаю тебя!