Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Полынь: Стихотворения и поэмы

Друнина Юлия Владимировна

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Полынь: Стихотворения и поэмы - Друнина Юлия Владимировна - Страница 30

Изменить размер шрифта:

3. ЗАПАХ ВРЕМЕНИ

А такое и вправду было,

Хоть и верится мне с трудом:

Кто-то начал со страшной силой

Украшать этот бедный дом.

«Что, мол, нам экскурсанты скажут?

Все должно быть на высоте!»

И повесили люстру даже

Расторопные люди те.

И портьеры (что подороже!)

Стали здесь «создавать уют»,

И слоны из пластмассы — боже! —

Протоптали дорожку тут.

И центральное отопленье

Провели за короткий срок —

«Как, простите, товарищ Ленин

В ссылке жить без комфорта мог?..»

Штукатурили в доме бревна,

У крыльца развели цветник…

И тогда, оскорбившись кровно,

Правда свой отвернула лик.

Стало в доме фальшивым что-то,

Сразу свой потеряло вес…

Годы шли, как на приступ роты —

Соскребали мы позолоту,

Бутафорский снимали блеск.

Нынче в доме, где ссыльный Ленин

Прожил несколько долгих лет,

Нет центрального отопленья

И сверкающей люстры нет.

Пахнут бревна смолою снова,

Никаких нет на окнах штор…

Запах времени! Дух былого!

Как волнует он до сих пор…

Нас изба привечает скромно,

Ветры времени в ней сквозят.

Так мала она! Так огромна!—

Даже в сердце вместить нельзя.

«В краю угрюмом, гиблом, льдистом…»

В краю угрюмом, гиблом, льдистом,

Лишен семьи, свободы, прав,

Он оставался коммунистом,

Насилье высотой поправ.

Да, высотой души и чести,—

Пожалуй, «планки» выше нет…

Не думал о себе, о мести —

Лишь о стране в оковах бед.

Шел сорок первый — лихолетье.

О, как в штрафбат просился он!

Не соизволили ответить,

Начальник просто выгнал вон.

И хмыкнул: «Во, дает очкарик!

Но только нас не проведешь!»

И тот ушел, в момент состарясь,

Еще бы — в сердце всажен нож.

В бараке пал ничком на нары,

Убит, казалось, наповал…

Но разве даром, разве даром

Он власть Советов защищал?

И зря ли по нему разруха,

Как по окопу танк, прошла?

Сказал себе: «Не падать духом!

Нельзя сегодня помнить зла.

Обязан я забыть, что ранен,

Вперед обязан сделать шаг…»

Он на партийное собранье

Созвал таких же бедолаг.

Таких, как он, — без партбилета…

Подпольным, тайным был их сход.

(Эх, жаль, что протокола нету!)

И он сказал: «Настал черед

Нам позабыть обиды, беды,

Лишь помнить общую беду.

И думать только про Победу

Как в восемнадцатом году.

Отсюда выйдем мы едва ли…

Но, братья, Родина в огне!

И в шахте, на лесоповале

Мы тоже нынче на войне.

Нам тяжелей, чем там, в траншее.

Но верю — час придет, поймут,

Что даже и с петлей на шее

Партийцами мы были тут.

Конечно, что быть может горше,

Чем слыть врагами в этот час?..»

А утром, на плацу промерзшем

Не опускали зеки глаз.

И удивлялся их конвойный,

На пальцы мерзлые дыша,

Чем были, лес валя, довольны

Те, в ком лишь теплилась душа.

И почему, в полусознанье,

На землю падая без сил,

Все про какое-то собранье

Очкарик чахлый говорил…

«Ни от чего не отрекусь…»

Ни от чего не отрекусь

И молодых приму упреки.

Как страшно падали мы, Русь,

Прямолинейны и жестоки!

Ведь свято верили мальцы

Во тьме тридцать седьмого года,

Что ночью взятые отцы —

Враги страны, враги народа…

Я ни за что не отрекусь

От боевой жестокой славы.

Как мы с тобой взмывали, Русь,

В одном полете величавом!

Шли добровольцами юнцы

Туда, где смерть дает медали,

Тогда казненные отцы

На подвиг нас благословляли…

ДЕТИ ДВЕНАДЦАТОГО ГОДА

(Поэма)

Мы были дети 1812 года.

Матвей Муравьев-Апостол

ТРИНАДЦАТОЕ ИЮЛЯ[1]

Зловещая серость рассвета…

С героев Бородина

Срывают и жгут эполеты,

Бросают в огонь ордена!

И смотрит Волконский устало

На знамя родного полка —

Он стал в двадцать пять генералом,

Он все потерял к сорока…

Бессильная ярость рассвета.

С героев Бородина

Срывают и жгут эполеты,

Швыряют в костер ордена!

И даже воинственный пристав

Отводит от виселиц взгляд.

В России казнят декабристов,

Свободу и Совесть казнят!

Ах, царь милосердие дарит,

Меняет на каторгу смерть…

Восславьте же все государя

И будьте разумнее впредь!

Но тем, Пятерым, нет пощады!

На фоне зари — эшафот…

«Ну, что ж! Нас жалеть не надо

Знал каждый, на что он идет».

Палач проверяет петли,

Стучит барабан, и вот

Уходит в бессмертие Пестель,

Каховского час настает…

Рассвет петербургский тлеет,

Гроза громыхает вдали…

О, боже! Сорвался Рылеев —

Надежной петли не нашли!

О, боже! Собрав все силы,

Насмешливо он хрипит:

«Повесить — и то в России

Не могут как следует!

Стыд!..»