Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Полынь: Стихотворения и поэмы

Друнина Юлия Владимировна

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Полынь: Стихотворения и поэмы - Друнина Юлия Владимировна - Страница 28

Изменить размер шрифта:

МОСКОВСКИЙ ПЕЙЗАЖ

Хоть небоскребы жадно душат

Ее в объятиях своих,

В глаза бросается церквушка —

Веселый теремок, игрушка,

Меж громких од негромкий стих.

УКОРОМ ВСЕМ

И вышел на трибуну как-то боком

С немодною бородкой человек.

Поправил микрофон, потом заокал,

Как спринтер, прямо с места взяв разбег.

Его в пол-уха слушали вначале,

Но очень скоро стало ясно мне,

Что людям нес он не свои печали —

Его душа болела о стране.

О тех краях, что росчерком единым

Хотят на растерзание отдать

Не ведающим жалости машинам —

Заставить реки повернуться вспять:

Опять природу жаждем покорять.

Опять стада бульдозеров покорных

Рванутся в деревеньки на таран.

Морей нам, что ли, мало рукотворных,

Что превратились в лягушачий стан?

Зачем, кому такое было надо?

Иль родина иным не дорога?..

Укором всем — затопленные грады,

В болота превращенные луга.

Нет зарослей веселых, камышовых —

Они, кормильцы рек, осушены.

Теперь там свалка, целлофана шорох —

Пейзаж луны, захламленной луны…

Природа! Ты отплатишь нам жестоко.

Не постоишь ни за какой ценой…

Ушел с трибуны человек, что окал,

Как весь мой Север окает родной.

Ушел ершистый и не горбя плечи.

Как бы на марше, сдержан и угрюм.

Но тут же встал товарищу навстречу

Другой поэт, другой «властитель дум».

И столько было в голосе накала,

В глазах такая затаилась боль…

О, как внимали рыцарю Байкала!

Байкал, Байкал, мы все больны тобой!

Мы все болеем родиной, Россией,

С нее влюбленных не спускаем глаз.

Когда земля защиты попросила,

Забыли, что уволены в запас

Фронтовики — святой эпохи дети.

Им, все познавшим, с теми по пути,

Кто хочет от грядущего столетья

Лавину равнодушья отвести.

У КОСТРА

Хороводились звезды. Трещали поленья.

Отступил в темноту энтеэровский век.

— Жаль мне ваше наивное поколенье! —

Очень искренне вдруг произнес человек.

То выглядывал, то в тучу прятался месяц.

Наши спутники спали и видели сны.

Был моложе меня лет на восемь, на десять

Собеседник и, значит, не видел войны.

Он во всем преуспел. А какою ценою?—

Для иных не имеет значенья цена…

Кто умение жить посчитает виною?

(Если только наружу не выйдет она…)

Насмешила меня суперменская жалость,

Я с полслова ее поняла до конца —

Только вера в людей мне в наследство досталась

От хлебнувшего лиха работяги-отца.

По горящей земле пол-России протопав,

Отхлебнув свою толику в общей беде,

Я, как ценный трофей, принесла из окопов

Только веру в людей, только веру в людей.

Жить бы дальше без драки. Не тронешь — не

тронут

Те умельцы, кому помешать я могу,

Те, что жаждут занять всевозможные троны,

С исполинскою плошкой спеша к пирогу.

Но не стану молчать! Это сердца веленье.

Поднимаюсь в атаку опять и опять.

Жалко тех мне из вашего, друг, поколенья,

Кто умеет на подлость глаза закрывать…

«Пусть больно, пусть очень больно…»

Пусть больно, пусть очень больно —

И все же круши, кроши:

Стучит молоток отбойный

В запутанных шахтах души.

Стучит он и днем и ночью —

Хватает тревог и бед.

Проверка идет на прочность,

Конца той проверке нет.

И что же здесь скажешь, кроме

Того, что твержу весь век?—

Надежней всего в изломе

Обязан быть человек…

«Нужно думать о чем-то хорошем…»

Нужно думать о чем-то хорошем,

Чтоб не видеть плохого вокруг.

Верю — будет друзьями мне брошен,

Если надо, спасательный круг.

Нужно верить в хорошее, нужно!

Как молитву, твержу не впервой:

Есть одна лишь религия — Дружба,

Есть один только храм — Фронтовой.

Этот храм никому не разрушить,

Он всегда согревает солдат,

И в него в час смятения души,

Как замерзшие птицы, летят.

ИЗ СЕВЕРНОЙ ТЕТРАДИ

В ТУНДРЕ

Ни кустика, ни селенья,

Снега, лишь одни снега.

Пастух да его олени —

Подпиленные рога.

Смирны, как любое стадо:

Под палкой не первый год.

И много ли стаду надо?

Потуже набить живот.

Век тундру долят копытцем

И учат тому телят…

Свободные дикие птицы

Над ними летят, летят.

Куда перелетных тянет

Из тихих обжитых мест?

На северное сиянье?

А может: на Южный Крест?..

Забывшие вкус свободы,

Покорные, как рабы:

Пасутся олени годы.

Не зная иной судьбы.

Возможно, оно и лучше

О воле забыть навек?

Спокойней. Хранит их чукча —

Могущественный человек.

Он к ним не подпустит волка,

Им ягель всегда найдет.

А много ль в свободе толка?

Важнее набить живот.

Ни кустика, ни селенья.

Сменяет пургу пурга.

Пастух да его олени —

Подпиленные рога.

И вдруг, не понять откуда,

И вдруг, неизвестно как,

Возникло из снега чудо —

Красавец, дикарь, чужак.

Дремучих рогов корону

Откинув легко назад,

Стоял он, застыв с разгону,

В собратьев нацелив взгляд.

Свободный, седой и гордый,

В упор он смотрел на них.

Жевать перестали морды.

Стук жадных копыт затих.

И что-то в глазах мелькнуло

У замерших оленух.

И как под ружейным дулом

Бледнел и бледнел пастух.

Он понял: олени, годы

Прожившие, как рабы,

Почуяли дух свободы,

Дыханье иной судьбы…

Высокую выгнув шею,

Откинув назад рога,

Приблизился к ним пришелец

На два или три шага.

Сжал крепче винтовку чукча

И крикнул: «Назад иди!»

Но вырвался рев могучий

Из мужественной груди.

Трубил он о счастье трудном —

О жизни без пастуха,

О том, как прекрасна тундра,

Хоть нет в ней порою мха.

О птицах, которых тянет

Из тихих обжитых мест

На северное сиянье,

На призрачный Южный Крест.

Потом, повернувшись круто,

Рванулся чужак вперед.

Олени за ним. Минута,

И стадо совсем уйдет.

Уйдет навсегда, на волю…

Пастух повторил: «Назад!»

И, сморщившись, как от боли,

К плечу приложил приклад…

Споткнувшись и удивленно

Пытаясь поднять рога,

Чужак с еле слышным стоном

Пошел было на врага.

Но, медленно оседая,

На снег повалился он.

Впервой голова седая

Врагу отдала поклон.

Не в рыцарском поединке,

Не в битве он рухнул ниц…

А маленький чукча льдинки

С белесых снимал ресниц.

И думал: «Однако, плохо.

Пастух я, а не палач…»

Голодной лисицы хохот,

Срывающийся на плач.

Сползает на тундру туча.

А где-то светло, тепло…

Завьюжило. Душу чукчи

Сугробами замело…

Назад возвратилось стадо

И снова жует, жует.

И снова олешкам надо

Одно лишь — набить живот…

Ни кустика, ни селенья,

Снега, лишь одни снега.

Пастух да его олени —

Подпиленные рога.