Лунный зверь - Килворт Гарри - Страница 47

— Не надо говорить о смерти. Особенно сейчас, когда я ношу в себе жизнь, продолжение нашей с тобой жизни. Все будет хорошо, поверь. Просто у нас, лисиц, бывают странные фантазии, когда мы ожидаем детенышей. Все время прислушиваешься к тому, что творится внутри тебя, чувства взбудоражены, и, конечно, везде мерещатся страхи. Я так волнуюсь за детенышей, и мне кажется, отовсюду исходит опасность…

— Даже от меня? — Камио был удивлен и глубоко задет.

— Не знаю. Может, даже от тебя. Говорю же, сейчас я сама не своя. Душой моей управляет живот, и в голову лезут всякие глупости. Я знаю, ты заслуживаешь доверия, и хочу довериться тебе полностью. Меня к тебе влечет… и в то же время что-то мешает мне, и это сильнее меня. Ты мне нужен, поверь… Разве этого мало? Потерпи немного и увидишь — вскоре все наладится.

— Конечно, потерплю.

В голосе Камио слышались печальные нотки. И запах говорил о том, что он расстроен. О-ха явственно ощущала витавший вокруг лиса аромат душевной боли.

— Я чувствовал, между нами что-то не так. Какая-то натянутость. Но думал, все дело в том, что ты по-прежнему считаешь меня шалопутом. Помнишь, когда мы в первый раз встретились, ты вообразила…

— Ты не понял, — вздохнула О-ха. — Ничего удивительного. Я сама себя сейчас толком не понимаю. Ладно, ждать осталось недолго. Скоро и тело, и душа моя станут такими, как прежде. Тебе не о чем горевать. Знаешь, когда ты так грустно смотришь, мне хочется облизать всю твою морду.

О-ха чувствовала себя виноватой. Она понимала, что поступает эгоистично — упивается воспоминаниями, ведет себя с Камио так, словно он не отец ее детенышей, а чужак. Сейчас, в ожидании столь важного события, он имел полное право разделить все ее радости и тревоги.

— Камио? — окликнула она.

Лис прищурил глаза:

— Я вовсе не прочь, чтобы ты меня облизала. Но сейчас мне надо идти, добыть что-нибудь поесть. Никуда не выходи. Я вернусь до полуночи. — С этими словами он скрылся.

Оставшись одна, лисица продолжала досадовать на себя, но вскоре ей пришлось отвлечься от грустных размышлений. Явились какие-то люди, как видно владельцы свалки, и долго бродили между кучами ржавого железного хлама, перелаиваясь между собой. Машина, где обосновались лисы, находилась в самом центре железных завалов, так что О-ха, хоть и тревожилась, ощущала себя в относительной безопасности. Проходы между горами покореженного металла были так узки, что люди не смогли бы протиснуться к машине, даже если у них и возникло бы такое желание.

Некоторое время спустя вернулся Камио. Он принес мясные объедки и картонную коробку с остатками йогурта. О-ха понимала, как трудно было унести все это в зубах, и не поскупилась на похвалы.

— Эта молочная ерундовина как раз то, что тебе сейчас нужно, — довольно заметил Камио. — Тебе и детенышам.

Наступила пора Загуляя — днем и ночью он скрежетал среди обломков металла, завывал и насвистывал причудливые мелодии. Однажды ночью, когда Камио вернулся с промысла, О-ха запретила ему входить в машину-нору. Ожидая, когда свершится великое событие, лис прохаживался туда-сюда по тесному извилистому коридору. В ту ночь на небе светила полная луна, и Камио коротал время воображая, что видит загадочные тени, пересекающие матовый диск. Он прислушивался, как где-то за горами хлама шебуршат крысы, до которых ему сейчас не было дела, принюхивался к принесенному ветром запаху летучих мышей. Наконец он замурлыкал себе под нос какую-то песенку, но испугался, что помешает О-ха, и вернулся к прежнему созерцательному времяпрепровождению.

Лисята родились перед самым рассветом — четыре жалобно попискивающих комочка, слепых, глухих и беспомощных. Тельца у всех, кроме одного, были покрыты коротенькой черной шерсткой. Лисица тщательно облизала их, и они немедленно зарылись в ее теплый, пушистый мех. Камио, которому было наконец позволено войти в жилище, сидел в сторонке и с любопытством поглядывал на свое потомство. Возможно, он хотел как-то помочь О-ха, но она ни за что не допустила бы вмешательства в ее материнские дела. Камио оставалось лишь помалкивать. Лисица заметила и оценила его чуткость — любые слова вызвали бы у нее сейчас лишь раздражение. Позднее, когда лисята принялись сосать и внутри у О-ха все сладко замирало, Камио подошел поближе, внимательно осмотрел детенышей, а самого маленького ткнул носом. Лисица заворчала и оскалила зубы. Камио внял предостережению. Он спешно отошел назад и грустно заметил:

— Один совсем заморыш.

Действительно, самый маленький лисенок не прожил и дня. Камио взял его в зубы и отнес прочь от дома. Он выполнил над лисенком все погребальные обряды, расчертил землю ритуальными полосами, оставил метки, как учила его О-ха, и ушел, вверив мертвого детеныша лисьему духу.

Оставшиеся три лисенка выглядели крепкими и здоровыми, и первая их ночь прошла спокойна.

Теперь Камио большую часть времени проводил вне дома, добывая еду для О-ха. Всякий раз, прежде чем войти, он тихонько оповещал о своем приходе. От О-ха в те дни можно было ожидать любой грубости. Оставив ей еду, Камио торопливо выбирался из машины. О-ха была с ним резка и немногословна, но сейчас это было в порядке вещей и отнюдь не подвергало сомнению прочность их супружеских отношений. Камио знал: вскоре период, когда материнские инстинкты обострены до предела, останется позади и О-ха будет с ним мягче. Лисы-самцы обычно с пониманием относятся к своим подругам, они знают, что после родов нервы у них взвинчены, и как должное принимают холодность и невнимание.

Через несколько дней О-ха тем не менее ощутила, что Камио немного ревнует ее к детенышам, которым она отдает столько забот. Но тут она ничего не могла поделать. Его присутствие по-прежнему заставляло ее настораживаться, хотя разум подсказывал ей, что это глупо, однако Камио был терпелив и не пытался выяснять отношения, вероятно решив, что со временем все наладится само собой.

Лисята росли не по дням, а по часам. Двух недель от роду они начали видеть и слышать, хотя и плохо. Теперь их глазенки поблескивали на мордочках веселыми голубыми огоньками. Лисята беспрестанно повизгивали и скулили, а вскоре начали копошиться на дне машины, хотя слабые лапки еще плохо слушались их. О-ха постоянно приходилось вскакивать и ловить то одного, то другого лисенка, которому угрожало падение. Чем проворнее и сильнее они становились, тем труднее ей было с ними справляться. Наконец они сами начали вылезать из машины и резвиться на земле, не обращая никакого внимания на призывы О-ха. Теперь только голод заставлял их вернуться к матери.

Настала пора, и О-ха принялась обучать детенышей всему, что знала сама, — она вела с ними долгие беседы об истории лисиного племени, его верованиях и традициях, рассказывала об окрестных полях и дорогах, ручейках и источниках. Впрочем, местность в последнее время менялась на глазах, и каждый день Камио, вернувшись с промысла, сообщал ей о новых переменах. Лисят она назвала О-миц, А-кам и А-сак. Мех у А-кама был необычно темный, над правой бровью О-миц пролегала узенькая белая полоска, а А-сак, к великому удивлению родителей, оказался альбиносом — белоснежным, с красными глазами. О-ха и Камио слыхали об альбиносах, но, конечно, и думать не думали, что у них может появиться такой детеныш. Оба переживали — ведь сын их, издалека заметный всем врагам, обречен на существование, полное не только насмешек, но и опасностей.

— Зато зимой, на снегу, ему будет лучше всех, — постоянно твердил Камио, словно это пустяковое преимущество искупало все трудности, с которыми придется столкнуться белому лисенку.

Сначала малыши только пищали и хныкали, но вскоре начали повторять за родителями отдельные слова, а потом и целые фразы. О-миц все схватывала на лету, а А-сак оказался молчуном, и трудно было понять — то ли он туго соображает, то ли погружен в свои раздумья. Вечно он самым последним замечал, что на землю выполз вкусный червяк. Однажды, уставившись на тучу, что проплывала по небу, он заявил: