Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

Афанасьев Вячеслав Николаевич

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне - Афанасьев Вячеслав Николаевич - Страница 120

120

Изменить размер шрифта:

483. «Есть в комнате простор почти вселенский…»

Есть в комнате простор почти вселенский.

Весь день во мне поет Владимир Ленский,

Блуждает запах туалетных мыл.

И вновь: «Ах, Ольга, я тебя любил!»

Прекрасно жить. На письменном столе

Лежат стародворянские пруды,

Мерцают лебеди. Навеселе

Звучат гармошек громкие лады,

И громы ладные старинных ливней

Звучат еще прекрасней и наивней,

Чем до восстанья в октябре.

Вот, проползая по земной коре,

Букашки дошлые опять запели

Интернационал, и по панели

Мятется трудовой и пыльный пыл.

«А знаешь, Ольга, я тебя любил!»

1926–1927 {483}

484. Память

Времена возникают. Взрастает в сверканьях и дымах

Площадей небывалых суровый безумный гранит,

Но ушедших от нас, и поэтому только любимых,

Моя память спокойно, свободно и нежно хранит.

Предстают созерцанью, полюбившему холод и ясность,

Лица бывших друзей, обстановки забытых квартир.

Я люблю примирившую всё неизбывную разность

Между обликом мысли и обликом, видевшим мир.

И живут невесомые доли усердных веселий

И любимыми ставшие образы старых коварств,

Города, переулки предместий, дома, водоемы, качели

И в покинутой комнате стол и жеманный бювар.

Там когда-то, читая Айвенго, я пугался потемок,

Населявших пролет между двух этажерок в углу,

Там встречал я рассветы, и был бестревожен и тонок

Луч серебряно‑красный в окне, приникавший к стеклу.

Там позднее любил я по ночам, когда все засыпали,

Видеть радуги в сонных глазах и биению крови внимать,

Начинался дремотный полет и в кошмарном фиале

Предпоследними секстами дом сотрясала зима.

Там рождалась нетвердая, тяжкая, робкая зрелость…

Жив ли стол, озарявшийся первым любовным письмом?

Кем разбита та лампа, что некогда вяло горела

В одиночестве бурном и в преображенье ночном?

В строгой памяти живы друзья, и вино расставанья

Затаил и сберег любопытный и дерзостный вкус,

И в часы неожиданных дум, на случайном диване

Мнится сладостным бремя постигнутых девичьих уст.

Но пленительно время, и пространство неумолимо,

И безмерно число обаяний ночных и дневных.

Колдовские поля и столицы, прекрасные дамы

Обнимаются зреньем, дорогами окружены.

Жизнь и смерть обручаются: в веснах, и летах, и зимах

Сочетаются ветр придорожный с чернокнижием уличных плит.

И ушедших от нас, и поэтому только любимых,

Моя память спокойно, свободно и нежно хранит.

1927. Харьков {484}

485. «Квартира снов, где сумерки так тонки…»

А.П.Ш.

Квартира снов, где сумерки так тонки,

Где царствуют в душистой тишине

Шкафы, портреты, шляпные картонки…

О, вещи, надоевшие зане.

Да, жизнь звучала бурно, горько, звонко,

Но смерть близка и ныне нужно мне

Вскормить собаку, воспитать ребенка

Иль быть убитым на чужой войне.

Дабы простой, печальной силой плоти

Я послужил чужому бытию,

Дабы земля, в загадочном полете

Весну и волю малую мою,

Кружась в мирах безумно и устало,

В короткий миг любовно исчерпала.

1929. Ленинград {485}

486. «Вчера я умер, и меня…»

Вчера я умер, и меня

Старухи чинно обмывали,

Потом — толпа, и в душном зале

Блистали капельки огня.

И было очень тошно мне

Взирать на смертный мой декорум,

Внимать безмерно глупым спорам

О некой божеской стране.

И становился страшным зал

От пенья, ладана и плача…

И если б мог, я б вам сказал,

Что смерть свершается иначе…

Но мчалось солнце, шла весна,

Звенели деньги, пели люди,

И отходили от окна,

Случайно вспомнив о простуде.

Сквозь запотевшее стекло

Вбегал апрель крылатой ланью,

А в это время утекло

Мое посмертное сознанье.

И друг мой надевал пальто,

И день был светел, светел, светел…

И как я перешел в ничто —

Никто, конечно, не заметил.

1929. Харьков {486}

487. «Убийства, обыски, кочевья…»

Возник поэт. Идет он и поет.

Е. Баратынский

Убийства, обыски, кочевья,

Какой-то труп, какой-то ров,

Заиндевевшие деревья

Каких-то городских садов,

Дымок последней папиросы…

Воспоминания измен…

Светланы пепельные косы,

Цыганские глаза Кармен…

Неистовая свистопляска

Холодных инфернальных лет,

Невнятная девичья ласка…

Всё кончено. Возник поэт.

Вот я бреду прохожих мимо,

А сзади молвлено: чудак…

И это так непоправимо,

Нелепо так, внезапно так.

Постыдное второрожденье:

Был человек — а стал поэт.

Отныне незаконной тенью

Спешу я сам себе вослед.

Но бьется сердце, пухнут ноги…

Стремясь к далекому огню,

Я как-нибудь споткнусь в дороге

И — сам себя не догоню.

1929. Ленинград {487}