Обнаров - Троицкая Наталья - Страница 86

Он сразмаху ударил кулаком по столу. Посуда подпрыгнула, жалобно зазвенела.

– Что бы изменилось, если бы ты был рядом?

– Может быть, со мною ей не было бы так страшно… Я – подонок! Я просто спрятал свою задницу там, где было весело и комфортно. Я бросил ее. Бросил…

Ладонями он надавил на глаза.

– Костя, она же была без сознания. И потом, Тая просто очень любила тебя и не хотела причинять тебе ненужную боль.

– Дура! Разве боль бывает нужной?! Это только у вас, у врачей! – в истерике выкрикнул он.

Сестра обняла его, прижала его голову к своему плечу.

– Ну, все. Все… Тихо, тихо, тихо… Прекрати терзать себя. Ты ни в чем не виноват. Живи дальше. Включайся, Костя! У тебя сын. Думай о нем! Думай о сыне. Тебе придется смириться, что Таи больше нет с нами.

– Ты что-то не то говоришь, Наташа, – он высвободился. – Это меня нет с вами. Уходи. Сейчас уходи. И маму, с ее надрывными причитаниями, с собой забери. Духи ей новые купи. Запах ее духов ненавижу!

– Костя, не надо сейчас тебе одному оставаться. Поедем к нам. А завтра я приеду, посуду помою и со стола уберу.

– Сына возьми к себе на пару дней. Я просто… – он запнулся, судорожно вдохнул. – Я просто не могу сейчас с ним. Ускользает все…

– Возьму, конечно.

– Наташка, ты знаешь, какая штука, оказывается, умереть очень даже просто. Вот, сейчас ты живешь, а потом – раз! – и уже тебя нету. Главное перешагнуть эту хрупкую грань… Главное смочь…

– Костя!

Он усмехнулся.

– Ты понимаешь, самое страшное, что вокруг ничего же не меняется. Есть ты, нет тебя… Все одно и то же. Солнце светит, по небу облака плывут, трава зеленеет, люди спешат по делам, птички в парке чирикают, собаки лают. Что жил, что не жил…

– Тебе лучше…

– Я знаю, что лучше. Уйдите все. Пожалуйста! Оставьте меня.

– Я буду звонить тебе каждый час. Не ответишь – приеду! Ты понял?

Обнаров обхватил голову руками, зажмурился, склонился над поминальным столом и застыл в этой жалкой согбенной позе.

«Это я виноват… Виноват! Если бы я не был упрям, как баран… Если бы я не настоял… Ты бы еще жила. Жила… Милая моя, сильная девочка… Ты бы еще жила…» – все твердил и твердил он себе.

Едва дверь за родными захлопнулась, Обнаров наполнил водкой стакан до краев, рукавом смахнул слезы и залпом осушил стакан до дна. Вдогонку налил второй и тут же выпил. Вкус сигареты показался необычайно крепким. Он перехватил сигарету пальцами, кашлянул и, тяжело поднявшись, пошел в ванную. В ванной он открыл оба крана на полную, перекрыл слив. Лишившись стока, вода стала быстро прибавляться. Он сделал пару глубоких затяжек, потрогал воду, поежился, точно от холода, и пошел в комнату.

С поминального стола он взял бутылку водки, стакан, на ходу налил себе водки, и также на ходу выпил. Бутылку и стакан он отнес в ванную и поставил на ее широкий край. Сюда же, на край ванной, он положил вытащенную из кармана пачку сигарет и зажигалку. Из ящичка туалетного столика он вытащил черный кожаный футляр, открыл его, достал оттуда бритву, откинул лезвие, пальцем потрогал заточку, одобрительно кивнул и положил бритву на край ванной, рядом с бутылкой. Оглядев приготовленные вещи и не найдя, что бы к ним еще присовокупить, Обнаров взялся за свитер, но вдруг снимать его передумал и, безразлично махнув рукой, взял бутылку водки и, чуть покачиваясь на ногах, стал пить из горлышка.

В кухне трезвонил телефон. Ему вторил мобильный. Обнаров достал мобильный телефон из кармана, приложил к уху. Звонила сестра.

– Сплю. Не пил. Пока, – не слушая ее, механически произнес он и нажал отбой.

Телефон он бросил на туалетный столик и прямо, как был, в ботинках, в свитере и брюках залез и лег в ванную.

Вода продолжала прибывать. Он закрыл кран, взял в руки опасную бритву и, не раздумывая, хладнокровно полоснул по запястью левой руки. Вода в этом месте тут же стала алой, алое пятно расползалось, ширилось, росло. Не выпуская бритвы, он взял бутылку и сделал несколько жадных глотков. Потом он попытался перехватить бритву левой рукой, но пальцы, вероятно, из-за поврежденных сухожилий, почти не слушались. Тогда он зажал бритву коленями и вскользь ударил по ней правым запястьем. Пошла кровь. Он опустил руки под воду, откинул голову на резиновую подушечку. Запястья чуть-чуть пощипывало, незаметно подкралась слабость, легонько закружилась голова, стало сухо во рту, ком тошноты застрял в горле.

– Вот и хорошо, – вслух сказал он. – Как ты, Наташка, сказала? «Время лечит»? Правильно. Потерпи, Таечка, родная моя. Еще минут пятнадцать…

Обнаров закрыл глаза. Слабость и апатия нарастали. Вдруг так отчетливо, точно наяву, он увидел лицо жены. Глаза смотрели строго, с молчаливым укором.

«Не гони меня!» – хотел крикнуть он.

Но из уст вырвался всего лишь шепот. Он потянул к ней руку, он открыл глаза, сделал над собою усилие, чтобы разобрать исчезающие черты ее лица.

– Прости меня. Умоляю, Таечка, прости меня…Там, в деревенском доме… Я бы не пустил тебя к волкам. Ни за что на свете!

Сил не было совершенно. Он закрыл глаза и провалился в какую-то вязкую серую вату, где не было никого и ничего, и времени тоже не было.

Резкая боль в позвоночнике заставила его вздрогнуть. Перед глазами все дрожало и множилось. Тело шевелилось как-то само собой. Потом спине стало жестко и холодно. Женский надрывный голос бился в виски, но шел нечетко, эхом, так что слов было не разобрать. Руки до локтей нещадно ломило, точно их сдавили огромными тисками. Чтобы спрятаться, защититься от боли, он закрыл глаза. Тут же чьи-то руки приподняли его голову, несколько раз тряхнули и стали бить по щекам. Это были неласковые, чужие руки. В них не было любви.– Дайте умереть… – прошептал он этим рукам и потерял сознание.

Сдержанный стук. Распахнутая дверь. Уверенное:

– Разрешите, Олег Ефимович?

Севастьянов поднял голову от разложенных на столе бумаг.

– Входи, Петр Миронович. Присаживайся. Что делать будем? Чем заменим спектакли Обнарова?

Симонец сел напротив худрука, как-то по-павлиньи дернул головой, расправил перья и тоном, не допускающим возражений, сказал:

– Так, тут все ясно, Олег Ефимович. Гнать надо Обнарова за прогулы, к чертовой матери! Вводить замену ему надо. А его спектакли в репертуаре двух ближайших месяцев заменят «Король Лир» и «Чайка». А что вы на меня так смотрите? Больше нечем!

Севастьянов бросил на стол ручку, откинулся в кресле и сложил руки на животе.

– Эк ты! «Гнать»… На него же народ как одержимый прёт. Как кино в прокат выйдет, все «живьем» посмотреть хотят. Идут, точно в зоопарк, на редкого зверька. Ты же, Петр Миронович, считать умеешь, знаешь, что за последние лет шесть на Обнарова аншлаги, он нам самую хорошую кассу делает. А ты – «гнать»…

Симонец поерзал на стуле.

– Нельзя так относиться к театру. За два последних месяца шесть отмен!

– Так не потому же, что пьет или в кино снимается. У человека жена серьезно больна…

Он вздохнул и добавил:

– Была…

– Я так понимаю, вы Обнарова защищаете, Олег Ефимович?

Севастьянов не любил прямых вопросов, и деления жизненных ситуаций строго на черное и белое он тоже не любил. Так что Севастьянов придавил тяжелой ладонью лежавшие перед ним бумаги и сказал:

– Полно тебе, Петр Миронович, счеты с Обнаровым сводить. Прямо как маленький!

– Нет, я…

– Оставлю я Обнарова в театре. Пока я еще тут главный! – с нажимом произнес он. – А если бы ты мнеперед выходом на сцену стал нервы портить, с под…боном, как ты умеешь, я бы тебя точно пристрелил. И Обнаров был прав. Абсолютно!

– Ну, знаете, Олег Ефимович!

– Ты даже не извинился перед человеком. Я уже не говорю, что это еще и ведущий актер театра!

– За что извиняться-то?! Он едва не убил меня!

– Реквизитом? Побойся бога! Обнаров задницы наши прикрыл. В невероятно сложном физическом и психологическом состоянии он нашел в себе силы выйти на сцену и отыграть спектакль. Перед спектаклем пил обычный гранатовый сок. Ты облил его грязью в присутствии посторонних. Мало того – сейчас гаденько пришел ко мне сводить счеты. Противно, в самом деле!