Обнаров - Троицкая Наталья - Страница 82

– У вас же грейдер во дворе.– А солярку где я тебе возьму? – тут же перешел с «вы» на «ты» председатель. – Вот и дамочка утром все просила на Спас подвести, на кладбище, к бабушке, ей надо было. Так пешком пошла. Я, конечно говорил, мол, не ходи, волков много. Стаи прямо к деревне подходят. Одолели! Третьего дня почтальона чуть не загрызли. Слава богу, в нежилом доме успел спрятаться. Но дамочка отчаянная. Все равно пошла. И ты иди, если надо.

– Далеко тут?

– Нет, километров шесть.

– Машину мою дерните своим УАЗиком. На «движок» сел у поворота на вашу пилораму. Иначе вам не выехать будет.

– Да жалко, что ли? Дернем, конечно. Сюда, во двор, ее затащим. Двор не купленный, а из вредителей одни медведи. От погодка, а?! – взвился председатель. – Февраль на дворе, а медведи проснулись. Вчера Андрюха Лаптев одного завалил. Тает все, как в …

Сравнения Обнаров ждать не стал. Мысль о том, что она там одна, беззащитная, робкая, родная, ударяла кровью в виски и гнала вперед. Теперь он четко знал, что на правильном пути. Он шел по дороге, то и дело проваливаясь по колено в глубокий снег, но его вели ее следы. Ошибиться было невозможно. Вот, ее следы тоже уходят глубоко в рыхлый снег. Вот они скользят: здесь она, наверное, упала. Здесь останавливаются, видимо, она остановилась, чтобы передохнуть. От ходьбы стало жарко, он распахнул куртку.

Проделав примерно половину пути, Обнаров без сил рухнул в глубокий снег, жадно зачерпнул пригоршню снега и растер по лицу. Снег тут же растаял и пополз каплями. Он посмотрел на часы, стрелка стремилась к четырем. Он тяжело перевел зашедшееся дыхание, поднялся и пошел дальше.

Справа осталось Жегорино, на фоне белого снега черневшее двумя полуразобранными домами. Открытая местность закончилась, и дорога свернула в лес. На лесной дороге стало жутковато. Сумрачный еловый лес был неприветливый и глухой, с космами серых лишайников, колышущимися на ветру траурными лентами. Ветер печально блуждал по кронам, рождая неприятный уху гул. Солнечные лучи сюда не проникали, поэтому дорога здесь была еще сносной. По ней можно было идти, уже не проваливаясь.

Едва Обнаров воодушевился этой сомнительной радостью, как вдруг увидел на снегу совсем свежие следы лап.

«Нет, это не собака. Это волк. Волки…» – подумал он и непроизвольно огляделся.

Кладбище, которое местные называли Спас, было на высоком холме сразу за лесом. Когда-то на самой вершине холма стояла деревянная церковь. Как-то странно получилось, что переехали люди из этих мест, и церковь сгорела, точно мешала этим бескрайним полям и лугам, и этому угрюмому лесу, точно уже не модно стало жечь за собою мосты, и люди стали жечь церкви.

Еще издали, поднимаясь в гору, Обнаров заметил темную человеческую фигурку на фоне белого снега. Сердце заколотилось где-то в горле, готовое вот-вот выпрыгнуть. Утопая в снегу, он пошел ближе. Теперь он был просто уверен, что это была она.

Тая сидела в снегу, привалившись спиной к голубой ограде. Она была абсолютно неподвижна, ее глаза были широко открыты, неподвижный взгляд был устремлен на розовеющий закат.

Хрипло дыша, обливаясь потом, из последних сил, через наметенные сугробы, глубокие с этого, северного склона, он пробирался к ней. Он вглядывался, он пытался отличить, но так и не мог уловить ни единого признака жизни в этой застывшей точно изваяние фигуре.

– Тая!

Он наконец дошел. Он бросился к ней, тряхнул.

– Тая!!!

Она вздрогнула, посмотрела на него.

Он жадно рванул ее на себя, сжал в объятиях, и время остановило свой бег.

Занимался по-зимнему ранний закат, пели разбуженные безвременным теплом птицы, искрился снег, плотной стеной зеленел лес у подножья холма, у самой опушки наперегонки мерили сугробы зайцы, шуршали, задевая за ледяные берега, уплывая вниз по реке, уже редкие льдины, будто подтверждая, что за зимою обязательно придет весна.

– Мне нужно было навестить бабушку, – точно в оправдание, произнесла она.

– Куда же ты? Места здесь дикие. Милая моя, родная моя, куда же ты одна?!

Он стал, точно безумный, целовать ее лицо, ее ледяные руки. Он держал ее в крепких объятиях, точно бесценный Божий дар, боясь отпустить хотя бы на мгновение.

– Когда я умру, ты меня здесь, рядом с бабушкой, похорони.

Она отстранилась, отвела взгляд.

– Там, в низинке, есть ручей, ты его видел. Его в старину называли Рубежница. Понимаешь, рубеж между живыми и мертвыми. Бабушка рассказывала, что когда хоронят кого-нибудь, то все усопшие выходят новенького встречать и стоят по эту сторону Рубежницы. Родственники обязательно своих встречают. Кто же меня на московском кладбище будет встречать? А здесь бабушка мне на встречу выйдет, мама, папа. Правда, маму с папой я так мало помню… Но это же ничего, правда? Я же должна узнать…

Он осторожно коснулся ладонью ее щеки, медленно, точно боясь вспугнуть, погладил. На глаза навернулись слезы.

– Не смей так думать, и говорить так не смей, – дрогнувшим голосом произнес он.

– Не помогла химиотерапия. Все опять возвращается, Костя. Слабость, тошнота, боли в костях и в мышцах… Это не вчера началось. Уже недели две как. Я тебе не говорила.

– Тая…

– Ты не хуже меня знаешь, что ударной дозы химиотерапии мне не выдержать.

Из его груди вырвался какой-то нечеловеческий то ли рык, то ли хрип, он пошатнулся и упал на колени

– Я весной умру. Уже снега не будет, – очень буднично произнесла она. – Песочек здесь подсохнет. В могилке сухо будет…

Он закрыл лицо руками, пригнулся к земле.

Жена погладила его по голове, тихонько сказала:

– Костенька, я так виновата перед тобой. Я украла у тебя твое счастье. Это я должна плакать. Но слез не осталось…

Она отняла руку, закрыла глаза и застыла, как неживая.

Солнце одним краем уже ушло за горизонт. Закат полыхал в полнеба. Воздух был смоляным, хрустальным. Ветра почти не ощущалось. В низине, у подножия холма, блестящей лентой струился ручей, беря начало от родника в корнях могучего дуба. Ручей журчал по камням, торопился, наполненный кристально чистой студеной водой, бежал к реке, в которой, как в зеркале, отражалось небо.

– Зачем мы пришли сюда?

Не скрывая удивления, Тая смотрела то на мужа, то на обветшавшие голые стены покосившегося деревенского дома.

Этот дом был одним из двух, уцелевших в деревне Спасская Власовка после пожара, и стоял недалеко от кладбища, на самом берегу реки. Каким-то чудом в доме сохранились нетронутыми двойные рамы и стекла в них. Только выходившее на дорогу кухонное окно, то, что в маленьком чуланчике, зияло пустой глазницей. Все: стены, потолок, пол, сломанная мебель, печь было подернуто жирным слоем паутины и пыли. Зрелище разоренного человеческого жилья с ушедшей отсюда навсегда жизнью было тягостным и унылым

– Костя, зачем ты привел меня сюда? Нужно возвращаться, пока не стемнело.

Обнаров смотрел в окно и это, по-видимому, занимало его сейчас куда больше, чем вопросы жены.

Тая бесцельно прошлась по комнате, зябко передернула плечами. В углу, справа от входной двери, под грудой полуистлевшей ветоши она увидела табурет. Ухватившись за ножку, не без труда она вытащила его и, приставив к пыльному боку рыжей печки, села, опершись спиной о печь и устало вытянув ноги.

Вдруг из чуланчика раздался грохот и треск ломаемых ударом ноги досок. Тая вздрогнула, вскочила.

– Обнаров, прекрати! Это невыносимо! – почти в истерике выкрикнула она.

В чуланчике она увидела, что маленький самодельный кухонный столик оторван от стены и приставлен к окну, точно щит, а полуразвалившийся самодельный буфет Обнаров придвинул к окну и прижал им загораживавший окно столик.

– Ну, вот. Кажется, больше доступа в этот дом нет, – деловито осмотревшись, сказал он.

– Нам нужно возвращаться. Темнеет уже. Костя, твои баррикады все равно не препятствие для мародеров. Да и брать здесь нечего. Пойдем. Я замерзла.

Обнаров взял жену за руку, подвел к забаррикадированному окну, сквозь небольшую щель указал на дорогу.