Откровения Екатерины Медичи - Гортнер Кристофер Уильям - Страница 97

У ложа Эркюля я увидела Бираго и старого доктора Паре. Они встретили меня горестными взглядами, лица их осунулись от усталости. Должно быть, они бодрствовали всю ночь, заботясь о моем сыне, чтобы я могла поспать.

Я шагнула к кровати. Кожа Эркюля стала совсем прозрачной, под ней отчетливо проступали вены.

— Матушка, ты вернулась… — Хриплый голос его звучал тихо, едва ли громче шепота.

— Мне сказали, что ты ранен. — Я прикоснулась ладонью ко лбу сына. — Можно, я тебя осмотрю?

Я говорила негромко и ласково, чувствуя, как пышет жаром его лицо.

— Не позволяй им отрезать мне ногу… пожалуйста!

— Тебе не отрежут ногу. Обещаю.

Паре откинул край простыни. Мне едва удалось сдержаться и не вскрикнуть при виде гниющей раны на правом бедре Эркюля; воспаленная плоть, казалось, вот-вот лопнет. Зловещие красные полосы протянулись, точно щупальца, к распухшим чреслам.

— Я видел такие раны на поле боя, — сказал Паре. — Если не вмешаться, заражение распространится на кровь. Его высочество был слишком плох, когда его привезли сюда, и я не решился на ампутацию. Теперь…

— Я не виню тебя. — Я остановила его. — Ступай. Принеси мне горячей воды, чистого полотна и макового настоя.

Я смахнула груду одежды со стоявшего неподалеку стула и, присев у кровати, взяла Эркюля за руку.

— Я здесь, с тобой. Все будет хорошо, вот увидишь.

И другой рукой погладила Эркюля по щеке. Борода его, спутанная и жесткая, изрядно отросла, однако не могла скрыть того, как пугающе исхудало его лицо.

— Матушка, — прошептал Эркюль, — мне страшно.

На глаза мои навернулись слезы. Он был плоть от плоти моей, последний плод моей любви к мужу. С самого начала он был обречен; изуродованный болезнью, он оказался беспомощен в мире, которому ведома одна только жестокость. И я тоже не сумела помочь ему. Я должна была его защитить. Уберечь.

— Не бойся, — сказала я. — Тебе ничего не грозит. Я люблю тебя. Твой брат Генрих и Марго, твоя сестра, любят тебя.

Шесть дней я неотлучно была при Эркюле, промывала рану и не скупясь поила его настоем мака и ревеня. Он так исхудал, что под кожей проступали кости. Я знала, что его уже ничто не спасет, а потому старалась, насколько возможно, избавить от боли. Когда дыхание сына стало совсем слабым, а нога почернела, я легла в постель рядом с ним и положила его голову себе на грудь. Я напевала ему песенки, которые матери обыкновенно поют своим маленьким детям; и он прижимался ко мне, успокоенный звуком моего голоса, неустанным движением моей ладони, гладившей его волосы.

И когда Эркюль наконец обмяк и затих, сердце мое разбилось на тысячу осколков. Я обхватила руками безжизненное тело и зарыдала над ним так, как никогда не рыдала при жизни. Я оплакивала сына и злосчастную судьбу, которая с первых шагов в жизни отняла у него будущее.

Я потеряла сына. Генрих потерял наследника.

И если Гиз добьется своего, то Франция потеряет все.

Передав тело Эркюля бальзамировщикам, я отправилась в покои Генриха. Когда я вошла, сын поднялся с кресла, испытующе вглядываясь в мое лицо.

— Эркюль… — только и проговорил он и, когда я кивнула, застонал и отвернулся.

— Нам нужно обдумать свои дальнейшие действия, — сказала я.

Голос мой звучал отрешенно, скрывая нестерпимую боль, которая грозила вот-вот выплеснуться наружу. Сейчас, как никогда, я должна оставаться сильной. Сейчас главная опасность — то, что у Генриха нет наследника-католика.

— Действия? — Сын взглянул на меня с нескрываемым страхом. — Какие еще действия? Что, по-твоему, я должен предпринять?

— Мы пригласим наваррца ко двору. — Я твердо встретила его взгляд. — Он теперь стал твоим вероятным наследником. Правда, в разговоре со мной он наотрез отказался перейти в католичество, но, быть может, нам удастся его переубедить.

— Пригласить наваррца ко двору? — Генрих провел дрожащей рукой по волосам. — Да он же еретик! Гиз нипочем не согласится с тем, чтобы наваррец был объявлен наследником. Он его попросту убьет.

— Возможно. — Я помолчала. — Но ты еще молод, и Луиза тоже молода. Если она забеременеет…

Я осеклась, потому что Генрих разразился безумным хохотом. И тут же стих.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Я пытался… Господь свидетель, я старался, как мог! Я касаюсь ее, касаюсь и… ничего не чувствую. У меня не выходит… — Генрих сглотнул, затравленно глянул на меня. — Луиза не виновата. Дело во мне. Я… неспособен быть с женщиной.

Эти слова окончательно разрушили жалкие остатки иллюзии, которую Генрих когда-то сотворил в утешение мне и себе. Я не стала увещевать его, не стала ни укорять, ни подбадривать. Как и я, он не мог изображать желание, которого не испытывал. Мне придется смириться с тем, что он не оставит потомства.

Остается только Наварра. Он должен спасти нас от Гиза.

Я протянула руки, и Генрих, шатаясь, упал в мои объятия. Он все же мой сын. Он все же наш король.

И пока он жив, у нас есть надежда.

— Положись на меня, — сказала я. — Я не подведу. Я буду сражаться за тебя до последнего дыхания.

Глава 37

Мы с Генрихом выехали из Парижа навстречу наваррцу. Оба мы были в трауре по Эркюлю, чье тело покоилось сейчас в аббатстве Сен-Дени. Мы откладывали похороны, ожидая ответа на приглашение. Наконец после нескольких недель проволочки наваррец прислал письмо, в котором выражал желание быть с нами в час нашей скорби. Скоро он приедет; вместе мы изыщем способ справиться с Гизом.

Когда кортеж, медленно двигавшийся по долине, наконец появился в поле зрения, я всмотрелась в него с нарастающей неуверенностью. Даже для бережливого Генриха Наваррского кортеж оказался прискорбно мал — всего лишь жалкая горстка всадников и повозок. Они подъехали ближе, и Генрих стиснул поводья так, что костяшки пальцев побелели.

— Я вижу Марго, — отрывисто бросил он. — Наваррца с ней нет.

Добравшись до Королевского особняка, моя дочь сбросила на пол покрытую дорожной грязью одежду и осталась в нижней сорочке до колен. Ее ближние дамы, совершенно выбившиеся из сил, кувшинами таскали горячую воду в выстланную полотном ванну. Я ждала, нетерпеливо притопывая ногой. Дамы сделали реверанс и удалились. Марго со вздохом облегчения забралась в ванну.

— Силы небесные! — наконец взорвалась я. — Где Генрих? Неужели он не понимает, что может стать наследником французского трона?

Марго плеснула ароматной розовой водой на свои полные груди. Живот ее, к моему вящему огорчению, остался безнадежно плоским.

— Он крайне сожалеет, но вынужден отказаться от вашего приглашения, поскольку его Совет выступил против этой поездки. Совет считает, что здесь наваррцу грозит опасность. Притом для того, чтобы его объявили наследником, он должен будет снова отказаться от своей веры. Подобное решение, сказал он, нельзя принимать второпях. Он написал тебе письмо. — Марго ткнула пальцем в сторону груды дорожной поклажи, сложенной у кровати. — Оно там, в моей сумке.

Ковровая сумка, валявшаяся раскрытой на полу, оказалась битком набита разнообразной косметикой. Сложенный лист пергамента с печатью Генриха Наваррского я отыскала под эмалевым зеркальцем Марго.

«Сердечно приветствую ваше величество и выражаю крайнее сожаление, что в это нелегкое время не могу поддержать его королевское величество, моего кузена, своим личным присутствием. Я глубоко скорблю о кончине его высочества Эркюля, герцога Алансонского, однако государственные дела вынуждают меня оставаться в пределах своей страны до тех пор, пока мой Совет не примет иного решения. Надеюсь, ваше величество не забыли нашей последней беседы и моих предостережений, ибо верные гугеноты во Франции по-прежнему сообщают мне, что некий вельможа все так же стремится к обретению незаконной власти, каковое стремление может представлять угрозу его королевскому величеству. Вы найдете во мне дружественного монарха, который весьма опасается за благополучие короля, моего кузена, и искренне надеется, что ваше величество и его королевское величество сочтут необходимым обуздать амбиции вышеупомянутого вельможи прежде, чем положение станет непоправимым. До указанного времени я вряд ли смогу добиться согласия своего Совета на путешествие во Францию».