Откровения Екатерины Медичи - Гортнер Кристофер Уильям - Страница 65

— Что я сказала?

— Вы говорили о сражении, о всаднике, который спасается бегством, и человеке в золотом. Это звучало, как… — Голос ее прервался и замер.

На моей руке остались рубцы от кровопусканий. Я умолчала о том, что у меня была не обычная лихорадка, но скорее повторение давнего, еще детского недуга. Знак того, что меня вновь посетил мой дар.

Громко хлопнула дверь, и все, кто собрался вокруг, вздрогнули.

— Она очнулась? Она разговаривает?

К моей кровати стремительно подошел Карл. На лбу его чернело смазанное пятно сажи — след недавней возни в оружейной мастерской, которую он обустроил и в Лувре. Он склонился надо мной, и от него пахнуло дымом.

— Матушка, это правда? Вы это видели?

Глянув на Карла, я заметила, что из-за спины его выглядывает Марго. Должно быть, она незаметно выскользнула из комнаты и привела брата.

— Что я должна была видеть?

— Поражение гугенотов! — Голос Карла зазвенел ликованием. — Наша армия штурмовала Ла-Рошель. Мы с Бираго подготовили этот штурм, пока ты болела. К нам присоединились испанцы, посланные Филиппом. Мы взяли город в кольцо и смели оборону гугенотов. Они обратились в бегство.

— Человек в золотом, — пробормотала я. — У Генриха были позолоченные доспехи. Я сама их ему подарила. Dio Mio, неужели он…

— Генрих жив и здоров. Он преследовал Колиньи; гнался за ним верхом много лье. Он сказал Гизу, что обещал тебе голову Колиньи. Правда, тот все же ушел живым. — Карл запнулся, во все глаза глядя на меня. — Ты это видела, правда? А коннетабля тоже видела? Он мертв. Он погиб в бою, защищая Генриха. Мы похоронили его в Сен-Дени, рядом с отцом. Коннетабль всегда любил отца. Я же правильно поступил?

Монморанси. Дядя Колиньи. Мысленным взором я увидела его таким, каким он был при первой нашей встрече в Марселе, — великаном, заслонявшим солнце. Он был мне и другом, и врагом; он пережил трех королей и был стойким защитником нашей веры, которую ценил превыше собственной жизни. Теперь его — как и многих, слишком многих — больше нет. Я не могла сказать, что глубоко опечалена смертью коннетабля, — трудно было скорбеть о нем после того, как он предал меня, войдя в Триумвират. Однако при этом известии я, как никогда прежде, ощутила тяжесть прожитых лет. Все нити, соединявшие меня с прошлым, оборвались, и я осталась одна, совсем одна перед бескрайним морем воспоминаний, которые уже не с кем разделить.

— Да, — пробормотала я, чувствуя, как безмерная слабость накрывает меня с головой. — Да, ты правильно поступил. Я не видела коннетабля. Я не знала, что он мертв. — Волна слабости увлекала меня прочь, на сей раз — в сон без сновидений. — Прости. Я так устала…

— Тогда отдыхай… — Карл поцеловал меня в щеку. — Ни о чем не тревожься. Война окончена. Скоро мы объявим амнистию и заживем, как раньше. — Он погладил меня по руке. — Да… как же я мог забыть?! С днем рождения, матушка! Надо будет его отпраздновать, когда тебе станет лучше.

С этими словами он повернулся и с важным видом вышел.

Марго осталась стоять, глядя на меня почти с испугом.

— Мой день рождения, — прошептала я. — Мне пятьдесят…

Погружаясь в сон, я так и не сумела понять, рада ли тому, что Колиньи остался жив.

Как только я встала на ноги, мы провозгласили амнистию, разрешив гугенотам отправлять свои обряды в перечисленных указом городах, а также передали в их владение четыре крепости, включая Ла-Рошель. Этим же указом даровалось прощение всем вождям мятежа. Я решила воспользоваться подходящим случаем и за труды на благо монархии наградила Бираго титулом канцлера.

Затем я распустила армию. Вернулся с полей сражений мой сын Генрих. Выглядел он, как всегда, отменно и был невероятно горд своим кровавым посвящением в зрелость. Его сопровождал Гиз, широкоплечий и золотоволосый, как бог. Казавшиеся двумя сторонами одной медали — один темный, другой светлый, — они ворвались в жизнь двора, словно кометы, наполнив наше существование шумными выходками.

Я была довольна. Во время моей болезни сыновья взяли на себя бремя принятия решений и стяжали славу фамилии Валуа. Никто не посмел бы отрицать, что они воплощают в себе все, чем должны обладать принцы французской короны.

Что до Колиньи, никто не знал, где он скрывается. Я не отменила награды за его голову, однако объявила, что общая амнистия распространяется и на него — в том случае, если он впредь воздержится от изменнических действий. Хоть Колиньи и потерпел поражение, он по-прежнему пользовался почетом у своих единоверцев, и мне не хотелось, чтобы он причинял нам новые хлопоты.

Вместо того чтобы мстить Колиньи, я занялась сотворением будущего, в котором ему больше не найдется места.

— Филипп не хочет жениться на Марго. — Я заглянула в донесение, которое держала в руке. — Монсеньор утверждает, что употребил все средства, дабы уговорить его, но Филипп, судя по всему, до сих пор так сильно скорбит о Елизавете, что покуда не может помышлять о новом браке. Тем не менее он дал согласие на помолвку Карла со своей шестнадцатилетней кузиной Елизаветой Австрийской.

Торжествуя, я перевела взгляд на Бираго.

— Испания по-прежнему будет связана брачными узами с Францией! Наш посол в Австрии прислал миниатюру с портретом невесты Карла. Полагаю, ты уже поговорил с ним?

Бираго зашуршал атласным футляром, лежавшим на моем столе. Золотая цепь — символ канцлерского звания — возлежала на его впалой груди, придавая властный оттенок костлявому лицу, на котором отпечатались долгие годы неустанной службы. Он извлек из футляра миниатюрный портрет в позолоченной рамке, а меня внезапно охватило раскаяние. Этот несгибаемый итальянец никогда не отступался от меня и заплатил за свою верность полной мерой. Я часто забывала, что он так и не женился, что мне ничего не известно о его частной жизни. Казалось, все его существование проходило в размеренном и расчерченном мире, где правили перо и пергамент; в этом мире он исполнял свои бесчисленные обязанности, надзирая за разветвленной сетью шпионов и дознавателей, охраняя мой покой и безопасность Франции.

— Светлые волосы и такая белая кожа, — пробормотал Бираго. — В подвенечном наряде она будет неотразима.

— Воистину так, — согласилась я. — Что ж, теперь, когда мы обеспечили будущее Карла, может быть, подыщем невесту для тебя? Наверняка при дворе есть какая-нибудь дама, которая привлекла твое благосклонное внимание.

— Боюсь, я слишком стар для такого рода занятий. — Бираго улыбнулся, показав желтые зубы. Я уловила в его голосе меланхолическую нотку, но прежде, чем я успела что-то сказать, он добавил: — Я поговорил с Карлом о его женитьбе, и он выдвинул лишь одно существенное требование: чтобы невеста не была заносчива. Иными словами, чтобы она как можно меньше походила на его сестру Марго.

— Карл обожает Марго, но тут я с ним согласна: одной ее при дворе более чем достаточно. — Я расхохоталась. — К тому же Елизавета, судя по словам нашего посла, вполне отвечает этому требованию. Она Габсбург до кончиков ногтей, добродетельная и набожная. Она не причинит Карлу никаких хлопот, зато подарит ему, если будет на то Божья воля, много здоровых сыновей.

Бираго вернул миниатюру в атласный футляр, а я устремила взгляд в окно, выходящее на Тюильри; там трудились рабочие, преображая бесплодную почву в точное подобие итальянского грота. Отдаленный стук молотков доносился от особняка Клюни, который я приказала снести, чтобы на его месте построить новый дворец — Королевский особняк. Строительство было моей последней страстью, а после болезни превратилось в настоящую одержимость. По словам Бираго, архитектура возвышает душу, однако я полагаю, что на самом деле это увлечение давало мне осязаемый источник радости, зримое воплощение моей власти.

— Как же быть с принцессой Марго? — спросил Бираго и невольно поморщился, выпрямляясь в кресле. — Печально, что Филипп от нее отказался, но ведь можно подыскать и других женихов.