Откровения Екатерины Медичи - Гортнер Кристофер Уильям - Страница 37

— Госпожа моя! — Я проснулась оттого, что Лукреция неистово трясла меня за плечи. — Госпожа!

Я выпуталась из смятых, пропитанных потом простыней, и тут на меня нахлынула муторная слабость. Мне было знакомо это ощущение; в последний раз я испытывала его, когда обнимала маленького принца Наваррского. Снова пробудился мой дар. А затем я услышала голос Нострадамуса, услышала так явственно, словно он находился в той же комнате: «Я никогда не утаиваю правды».

— Мне нужно просмотреть почту. — Я оттолкнула охваченную тревогой фрейлину.

Стопка писем громоздилась на моем столе молчаливым укором. В минувшие недели я была так занята, что совсем забросила свою переписку. Покуда Лукреция зажигала свечи, я рывком пододвинула кресло, принялась лихорадочно просматривать письма и тут же бросать их к своим босым ногам. Нужное письмо здесь, в стопке, я это чувствовала. Я пренебрегала донесениями губернаторов провинций и прошениями филантропов; послания из Венеции и Флоренции летели прочь, я продолжала поиски, и тревога моя все росла, так что в конце концов я едва могла дышать.

И тут я увидела его. Конверт, запечатанный моим перстнем. Письмо Нострадамуса.

Я разорвала конверт. Письмо оказалось кратким: «Ваше величество, берегитесь. Помните предсказание».

Нострадамус отправил мне предупреждение об опасности.

— Dio Mio! — Я глянула на Лукрецию. — Случится что-то ужасное. — Письмо выскользнуло из моих пальцев. — Но… я не помню предсказания! При нашем знакомстве Нострадамус произнес не одно, а несколько. У меня нет даже книги, которую он мне подарил. Она осталась в Блуа, в моем кабинете. Я забыла ее там.

Остаток ночи я не спала и нетерпеливо расхаживала по комнате, а ближние дамы, сидя на стульях, сонными глазами следили за каждым моим движением. Едва рассвело, я опрометью выбежала в коридор. Придворные рангом поменьше спали прямо на полу и в стенных нишах, и дворцовые кошки рыскали по коридорам, охотясь на грызунов.

Мы с Генрихом жили в разных крыльях дворца. Диана по-прежнему иногда посещала его, и я всякий раз, собираясь повидаться с мужем, предупреждала о своем приходе. Впрочем, сегодня утром Дианы там не будет. Всякий раз, когда мы оказывались в центре всеобщего внимания, она подчеркнуто держалась в отдалении — как была, так и осталась прожженной лицемеркой. Тем не менее Генрих оказался не один. Окруженный толпой секретарей и пажей, он стоял на скамеечке для ног в полотняных панталонах и нагруднике от новых доспехов, а хранитель его гардероба прилаживал поножи. В кресле неподалеку вольготно расположился Меченый, протянув длинные ноги до самой скамеечки. Когда он увидел меня, шрам, пересекавший его худое лицо, дернулся. Между нами никогда не было и малейшего намека на приязнь; с того самого дня, когда я прибыла во Францию, он относился ко мне с презрением.

Я сделала вид, будто ничего не заметила, и ему поневоле пришлось встать и поклониться, как того требовал этикет.

У Генриха был утомленный вид, борода плотно прилегала к его впалым щекам.

— Да, Екатерина? — произнес он таким тоном, словно мой не объявленный заранее приход был самой обыденной вещью.

— Муж мой, не могли бы мы поговорить наедине?

— Я, как видишь, сейчас занят. — Генрих обвел рукой царившее вокруг него оживление. — Разговор может немного подождать?

— Нет, — ответила я, чувствуя, как Гиз сверлит меня взглядом. — Боюсь, этот разговор чрезвычайно важен.

— А что сейчас не важно? — вздохнул Генрих и жестом велел хранителю гардероба отойти.

Одна поножь оказалась недостаточно подогнана. Муж спустился со скамеечки.

— Помимо нескончаемой подгонки доспехов, — сказал он, глядя, как удаляется его свита, — мне еще нужно подписать гору бумаг, принять английского посла, повидаться с Альбой, не говоря уж о том, чтобы проверить списки перед турниром. Неужели твое дело настолько важно?

— Да, настолько. Я пришла, потому что… потому что думаю, нам грозит опасность.

— Опасность? — Генрих нахмурился. — Какая?

— Не знаю. — Я стиснула руки, прекрасно понимая, как дико должны звучать для Генриха мои слова. — Минувшей ночью мне снился сон, и…

Голос мой сорвался. Я видела по глазам Генриха, что он мне не верит.

— Умоляю, выслушай меня, просто выслушай! — Я шагнула к нему. — Мне страшно за кого-то из тех, кто нам дорог, может быть, даже за кого-то из наших близких.

Муж рухнул в кресло у стола, потянулся, чтобы расстегнуть ремешки поножи. Она с глухим лязгом упала на пол. Откинуться на спинку кресла Генрих не мог — мешал нагрудник, и он остался сидеть прямо, в неловкой позе.

— Хорошо, я тебя выслушаю. Учти, однако, что в любую минуту может вернуться мой секретарь, а отослать его я уже не смогу. Он и так донимает меня все утро.

Я рассказала ему про свой сон и письмо Нострадамуса. Мне пришлось сделать усилие над собой, чтобы не проболтаться о собственных предчувствиях: я никогда не рассказывала Генриху о своем даре, и вряд ли его обрадовало бы известие, что его супруга отчасти ясновидящая.

Когда я закончила рассказ, Генрих опер подбородок на сплетенные пальцы.

— И ты полагаешь, что твой сон и это пророчество Нострадамуса предвещают некую опасность для нас?

— Да. — Меня радовало, что в его голосе не было издевки. — Если помнишь, Нострадамус и впрямь вылечил твою ногу. И потом, он сказал, что свяжется со мной, если в том возникнет нужда.

— Екатерина, — проговорил он без тени насмешки, — это же нелепо. Ты попросту взвинчена из-за Елизаветы. Ей скоро предстоит отбыть в Испанию, и ты тревожишься за нее.

— Да нет же, ты не понимаешь! Нострадамус написал это письмо несколько недель назад. Я и разыскивать-то его стала лишь потому, что увидела сон. Это предостережение. Свои предсказания он записал в книге, которую отдал мне, когда только появился в Блуа. Но я оставила книгу там, в своем кабинете. Надо послать за ней.

— Послать за какой-то там книгой? — Муж глядел на меня как на сумасшедшую. — Через неполных три часа начнется турнир в честь свадьбы нашей дочери с королем Испании.

— Турнир можно отложить. Просто отправь в долину Луары кого-то, кому мы доверяем, и…

— Екатерина. — Генрих ни на йоту не повысил голоса, однако в тоне его явственно прозвучало раздражение. — Блуа, как ты знаешь, закрыт на зиму. Ключи от наших покоев у моего гофмейстера, а он и так слишком занят, чтобы отсылать его с этим бессмысленным поручением.

— Оно вовсе не…

— Ты просишь отправить доверенного слугу в Блуа, до которого в лучшем случае день верховой езды, чтобы забрать книгу, которой он в глаза не видел. — Генрих предостерегающе вскинул руку. — У тебя в кабинете сотни книг. Как, во имя Божье, он должен отыскать именно ту, которая тебе нужна?

Об этом я не подумала. Подобные мелочи мне и в голову не пришли, однако я не собиралась признаваться в этом. Я расправила плечи, борясь с нахлынувшим на меня необъяснимым отчаянием.

— Тогда я отправлюсь сама. Дай мне ключи, а я возьму с собой Лукрецию и охрану. Я вернусь к ночи.

— И пропустишь турнир, на котором я должен бросить вызов победителю? — Глаза Генриха сузились. — Ты, верно, шутишь. Екатерина, это был всего лишь сон. Ничего дурного не произойдет, если ты не заполучишь эту книгу.

Внезапно моя уверенность пошатнулась. Генрих говорит правду: то был всего лишь сон. Сон и загадочное письмо от человека, с которым я была едва знакома, чьи предсказания до сих пор не подтвердились.

И все же я знала, что права.

— Понимаю, это покажется безумным, но я чувствую, Генрих, сердцем чувствую беду. Что, если опасность грозит Елизавете? Мы так много потребовали от нее, и она так устала. Что, если она заболеет?

— Мы все устали. Устали от Англии и Испании, от еретиков, добивающихся права на исповедание веры, от плохого урожая и нищеты. Каждый из нас несет собственное бремя, и Елизавета употребит все силы, чтобы справиться со своим. Я отсылаю ее в Испанию не потому, что так хочу, а потому, что иначе нельзя.