Откровения Екатерины Медичи - Гортнер Кристофер Уильям - Страница 32

Вечером того дня в моих покоях Генрих вел разговор о моих обязанностях.

— Пускай Совет направляет тебя, однако помни, что ты — регент, и никак иначе. Будь тверда, Екатерина, — прибавил он с улыбкой, — как часто бываешь тверда со мной.

Затем он лег со мной в постель и ласкал меня с непринужденной осведомленностью старинного друга.

К возложенной на меня ответственности я отнеслась серьезно: присутствовала на заседаниях Совета, принимала послов и приставила наших праздных дам заниматься укладкой припасов для войска. Вечерами я писала Генриху, подробно сообщая обо всем, хотя война, которая начиналась для нас с такими вдохновенными надеждами, обернулась тягчайшим испытанием. Миланцы, так отчаянно молившие о помощи, оказали сопротивление продвижению наших войск, а Карл V вкупе со своим сыном, Филиппом Испанским, собрал внушительную армию, которая вскоре обильно оросила землю герцогства Миланского французской кровью.

Через три месяца после того, как Генрих во главе большого войска выступил на избавление Милана от имперского ига, он вернулся во Францию изможденным и исхудалым. Больше половины тех, кто отправился с ним, были либо ранены, либо убиты, и, кроме того, мы опустошили казну.

— Я вынужден просить мира, — сказал мне Генрих. — В противном случае Карл и Филипп нас уничтожат. Я потерпел поражение. Милан больше никогда не будет нашим.

— Поступай так, как считаешь лучшим для Франции. — Я присела рядом с ним.

Он устало кивнул и отправил посольство ко двору Габсбургов. Пока обсуждались условия мира, пришло известие, что Карл V, мучимый подагрой, решил отречься от престола и передал Австрию, Фландрию и германские земли своему младшему брату, а Испания, Нидерланды и владения в Новом Свете перешли к его сыну Филиппу, женатому на Марии Тюдор, сестре покойного короля Англии.

В следующие два года я произвела на свет своих последних детей. В мае 1553 года родилась моя дочь Марго, а годом позже — четвертый, и последний сын Эркюль. Оба явились в мир под знаком Тельца, равно способного и на пылкую страсть, и на предательство.

Когда мне исполнилось тридцать шесть лет, я познакомилась с Мишелем Нострадамусом.

Голод и ненастье царили на юге, и к ним прибавилась вспышка чумы, приведшая к массовому бегству крестьян в города. Я читала леденящие душу донесения бургомистров: дабы предотвратить проникновение заразы, введены войска, жители оказались заперты в городских стенах, для мертвецов роют общие могилы, а уцелевшие вынуждены добывать себе пропитание на свой страх и риск.

Подобно всем, я холодела при одной только мысли о чуме. При дворе за все то время, что я прожила во Франции, не было ни единого случая этого заболевания, но ведь и одного больного хватит, чтобы погубить нас всех. Так вымерли целые династии, а потому я потребовала, чтобы в детских покоях строжайше соблюдались все гигиенические предосторожности: чтобы все полы были застланы коврами, а не камышом, в котором кишели блохи, а белье стиралось трижды в неделю. Я подозревала, что чума распространяется при посредстве грязи и неопрятности; особенно страшили меня крысы, и потому я пошла на изрядные расходы, дабы в изобилии заселить кошками все кухни, конюшни и иные надворные строения.

Когда до меня дошли рассказы о некоем враче, который странствует по охваченным чумой краям, потчуя больных самолично изготовленными пилюлями из розовых лепестков, я тотчас испытала живейший интерес. Мишель Нострадамус, как сообщили мне, был обращенный в католичество иудей, который опубликовал доклад касательно лечения чумы. Он овдовел и теперь поселился в родных местах, в Провансе; к моему изумлению, он считался также и весьма одаренным ясновидцем.

Я отправилась поговорить с Генрихом.

— Мне бы хотелось пригласить этого человека ко двору.

Мой супруг возлежал на кушетке, и Амбруаз Паре, наш придворный медик, трудился над его бедром. Генрих был ранен во время упражнений в фехтовании, и хотя рана оказалась не слишком серьезной, воспаления избежать не удалось. Муж скрипел зубами, а Паре между тем обработал рану мазью и принялся накладывать свежую повязку.

— Мишель Нострадамус — врач, — отметила я. — Он мог бы помочь доктору Паре лечить твою ногу.

Паре искоса бросил на меня усталый и благодарный взгляд. Генриха нельзя было назвать идеальным пациентом. Он не терпел праздного лежания, и его залеченная было рана дважды открывалась сызнова — видите ли, он непременно желал прокатиться верхом.

— Если это и вправду так, приглашай. — Муж насупился. — Мне уже обрыдли мази и повязки.

— Спасибо. — Я поцеловала его в лоб и отправилась составлять приглашение.

Миновала не одна неделя, а ответа все не было. Осенью мы, как обычно, перебрались в сложенный из камня и красного кирпича замок Блуа в долине Луары, где я освежила свои покои новыми стенными панелями и гобеленами. Здесь я проводила по многу часов, надзирая за исполнением домашних дел.

И однажды, во второй половине дня, в эти покои без уведомления вошел Мишель Нострадамус.

Я подняла глаза — и оцепенела. Он оказался высок ростом, но во всех других отношениях был на первый взгляд непримечателен. В черной докторской мантии и остроконечной шапочке, с резкими чертами лица, наполовину скрытого седеющей бородой, человек, который склонился передо мной, более напоминал утомленного делами торговца. Наши взгляды встретились; его карие глаза, проницательные и печальные, выражали безграничное знание и усталую нежность.

— Ваше величество, — напевно и мрачно проговорил Нострадамус, — я прибыл из Фонтенбло. Мне сообщили, что вы здесь.

Он не выразил неудовольствия, однако явно намекал, что я вынудила его на путешествие, повлекшее за собой нешуточные расходы.

Я одарила гостя теплой улыбкой, сердцем чувствуя, что он не из тех, кого можно обмануть показной фальшью.

— Сожалею, что причинила вам такие неудобства, однако вы так и не ответили на мое письмо. Откуда мне было знать, что вы намереваетесь посетить меня?

— Я посчитал, что ваше величество желали бы увидеть меня как можно скорее. — Нострадамус не отвел прямого взгляда. — Вы писали, что его величество король, ваш супруг, страдает от открытой раны в бедре. Я не думал, что на подобное обращение нужно отвечать. — Он помолчал немного. — Рана по-прежнему досаждает его величеству?

Я кивнула, исподволь озадаченно разглядывая обтрепанные обшлага рукавов, нависавшие над его крупными костлявыми запястьями. Он выглядел так, словно прошел в этой мантии пешком до самого Блуа.

— У вас нет вещей?

— Дорожный мешок. Я оставил его снаружи, у стражников. Мы отправимся к королю немедленно?

Я снова кивнула, поднялась было — и тут комната вокруг меня словно поплыла. Пробудился мой дар, который так долго не давал о себе знать. Схватившись за край стола, я вдруг услышала голос Нострадамуса:

— Вы знаете, почему я пришел.

Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Он даже не шелохнулся, словно ничего не произошло.

Этот странный человек явился ко двору что-то поведать мне.

— Мы отправимся к его величеству чуть погодя. — Я знаком велела ближним дамам оставить нас одних, хоть это и было против обычая.

Ведь я королева и впервые в жизни вижу этого человека. Вполне возможно, он окажется сумасшедшим.

Однако я провела Нострадамуса в свой личный кабинет, комнатку с застекленным окном, позолоченным столом, стульями и камином. Стены здесь по моему желанию были обшиты благовонным кедром, на фронтисписах выложены золотом мои инициалы, переплетенные с инициалами Генриха. Мой кабинет в Блуа являлся одним из весьма немногих мест во Франции, где не красовались вездесущие «Г» и «Д»; всякий другой человек, обнаружив это, запнулся бы и даже спрятал усмешку.

Нострадамус, казалось, вовсе не обратил внимания на обстановку. Он сел на стул, который я ему жестом предложила, и, отказавшись от вина, промолвил: