Маленькие детективы большой Америки (Убийства, в которые я влюблен) - Хикс Эдвин - Страница 74

Вскоре рассерженный голос Линднера стал громче:

— У меня семь лет ушло на то, чтобы всех вас приструнить, и я не допущу, чтобы какой-то мелкий мошенник, вроде тебя, разрушил всю организацию.

Ответ Мун Кая был монотонным и неразборчивым.

Линднер сказал:

— Почему не проявить благоразумие, папаша? Дело не только во мне. Тебе ведь известно, что, как только ты побежишь в полицию жаловаться, они зажмут в тиски твою лотерею.

Мун Кай повысил свой тонкий голос:

— Я буду делать то, что считаю нужным, мистер Линднер, не спрашивая вашего совета.

— О'кей. Теперь ты знаешь мою позицию. Подумай об этом, вот и нее. Больше я просить не буду.

Линднер тяжело протопал вниз по лестнице и вышел за дверь, сопровождаемый звоном колокольчиков.

Мун Кай вышел на лестницу, на ходу застегивая пиджак.

— Я должен ненадолго выйти, — сказал он клерку. Он был спокоен, но его глаза сердито блестели.

— Вы идете в полицию? — спросил Толстый Джоу.

Он не хотел, чтобы у его хозяина были неприятности. Так же он не хотел, чтобы из-за него пострадала лотерея. Но положение Толстого Джоу не давало ему права выражать свое мнение.

Мун Кай задержался у двери.

— Если бы хоть один торговец имел мужество обратиться в полицию, бедствиям пришел бы конец. — Он вздохнул. — Не лучше ли позволить закрыть лотерею, чем покорно подчиняться Линднеру?

— Не знаю, — сочувственно пробормотал Толстый Джоу.

— Да и не навечно ее закроют, — рассуждал Мун Кай. — Полиция — как птицы на рисовом поле. Стремительно нападают, потом насыщаются и улетают.

— Вы идете в полицию один?

Мун Кай слабо улыбнулся.

— Не бойся. Я не буду действовать в одиночку. Сейчас пойду поговорю с Ли Киунгом, хозяином макаронной фабрики, и Гимом Вонгом из швейной мастерской. Они тоже устали от «протекции» Линднера.

С недобрыми предчувствиями Толстый Джоу проводил взглядом уходящего хозяина. Он предвидел неминуемые изменения в своем упорядоченном существовании, которым так дорожил. В течение сорока двух лет он работал на Мун Кая, жил поблизости в однокомнатной квартире на нижнем этаже, покупал скудную провизию в соседних магазинах, вел неторопливые беседы с друзьями. Поистине спокойная жизнь, не требующая ни инициативы, ни изобретательности.

Поскольку магазин лечебных трав более располагал к серьезной беседе, чем макаронная фабрика или швейная мастерская, Мун Кай привел обоих торговцев с собой. Наверху за чаем они долго и серьезно совещались, но, когда Мун Кай спустился на минуту, чтобы отпустить Толстого Джоу, они были так же далеки от согласия, как и в начале.

С легким сердцем Толстый Джоу отправился домой. Мун Кай обещал не действовать в одиночку.

Рано утром Толстый Джоу шел по улице к магазину, чтобы открыть его на день. Он остановился под выгоревшей вывеской «Лечебные травы» и испуганно замер. Дверь была не заперта и при его прикосновении распахнулась в полутемное внутреннее помещение. Уходя вечером из магазина, Мун Кай никогда не забывал запереть ее.

Толстый Джоу посмотрел по сторонам вдоль улицы, но в этот ранний час он был один. Поднявшись на цыпочки, он попытался заглянуть в окно витрины, но шторы из неотбеленного муслина хорошо скрывали внутреннее помещение магазина от глаз прохожих.

Толстый Джоу подавил страх и вошел. Магазин выглядел обычно, пыльные полки заставлены банками, коробками из фольги и картона, пучками веток и корней причудливой формы. Потом он увидел, что наверху горит свет. Как не похоже на Мун Кая платить за ненужный ночной свет.

Медленными шагами Толстый Джоу поднялся по тесной, крутой лестнице.

Мун Кай лежал лицом вниз между столом с крышкой на роликах и вертящимся креслом. Тусклое пятно с черным отверстием в центре темнело на спине серого сатинового жилета его хозяина.

Толстый Джоу был в ужасе. После сорока двух лет существования по указке босса он был вынужден принимать решение самостоятельно.

Вот теперь нужна полиция. Телефон был рядом на столе, но он не мог заставить себя приблизиться к телу, чтобы дотянуться до трубки. Спотыкаясь, он спустился вниз к телефону на стене и остановился. Полиция только ускорит крушение его пошатнувшегося мира. Он заставлял себя думать. Если он не позовет кого-нибудь, Мун Кай будет лежать здесь бесконечно. Жена не придет искать своего мужа, потому что Мун Кай вдовец. Хозяин дома не придет за платой раньше конца месяца.

А-а… У Мун Кая есть сын в городе, в колледже. Ему только двадцать четыре, но он-то и был тем, кто снимет с Толстого Джоу ответственность.

Телефон общежития был написан карандашом на стене у телефона. Толстый Джоу позвонил, и сонный молодой голос заверил его, что сына разыщут.

Толстый Джоу безвольно упал на стул с плетеным сиденьем рядом с телефоном. Его настороженные глаза скосились в сторону лестницы на верхний этаж.

Теперь пришла ярость, она медленно разрасталась в нем. Толстый Джоу прикрыл глаза и сложил руки на коленях. Может быть, именно ему надлежит сохранить ясность ума в этой ситуации.

Единственный сын Мун Кая, с надеждой названный Первый Сын, приехал на такси. Раскованный, американизированный китаец сейчас выглядел осунувшимся от волнения. Он схватил клерка за плечи.

— В чем дело, старик? Мой отец… они ничего мне не могли сказать. Он болен?

Толстый Джоу указал наверх.

— Ты захочешь пойти туда один, — мягко сказал он.

Первый Сын рванулся и взлетел вверх по лестнице, прыгая через ступеньки.

Крик, один-единственный крик ужаса… и тишина.

Когда он вернулся, его глаза были красными от слез, но вместе с горем в них был гнев.

— Кто сделал это? — спросил он сурово.

Толстый Джоу внимательно всматривался в него. Неужели он думал обращаться к такому молодому за помощью?

— Это Лео Линднер, — сказал он.

Растерянность умерила гнев Первого Сына.

— Ты уверен? — прошептал он.

— Или Линднер, или тот, кого он нанял. Он был разозлен, пот тому что твой отец собирался пожаловаться в полицию. Он угрожал, но Мун Кай не испугался его угроз.

Первый Сын проговорил с печальной гордостью:

— Мой отец так легко не отступался.

Он вышел на порог и взглянул вдоль улицы.

— Где полиция? Почему они не едут?

Толстый Джоу склонил голову в ожидании тирады, которая должна будет последовать:

— Я не вызывал полицию.

Первый сын разъяренно повернулся к нему.

— Где твоя голова, старик? Мой отец правильно говорил, даже в мелочах за тебя должны думать другие. — Он потянулся к телефону.

— Подожди! — резко сказал Толстый Джоу, схватив Первого Сына за запястье. В обычной ситуации он бы и мысли не допустил касаться его персоны. Он продолжал:

— Послушай человека, который любил твоего отца не меньше, чем ты, и хотел бы, чтобы он был отомщен.

Первый Сын спросил более спокойно:

— Тогда почему же ты не позвонил в полицию?

— Я должен был получить твое разрешение, чтобы сказать им то, что хочу.

Первый Сын воздел руки и глаза к потолку, призывая его в свидетели своего долготерпения.

— Что ты можешь сказать им, кроме правды?

Толстый Джоу покачал головой.

— Все не так просто. Если за это ответственен Линднер, будь уверен, он сможет отчитаться за каждый свой шаг прошлой ночью. У нас нет доказательств.

— Но другие торговцы?.. Разве они не захотят дать показания?

— Нет. Они боятся, и это напугает их еще больше. Вот подтверждение, что Линднер быстро разделывается с теми, кто ему противостоит. В их глазах он дьявол, которому нельзя возражать. В действительности его деньги и его адвокаты творят злую магию, выводя его из-под закона. Они создают атмосферу страха.

В глазах Первого Сына нарастал страх.

— Тогда я должен пойти к Линднеру сам, — сказал он решительно. Тонким был слой его американизма; под ним простиралась философия тысячелетий.

Толстый Джоу поднялся и ласково положил руку на плечо молодого человека.

— Линднер гораздо искусней в насилии, чем ты, сын мой. Не дай погубить себя ради личной мести.