Маленькие детективы большой Америки (Убийства, в которые я влюблен) - Хикс Эдвин - Страница 40

Подобно вспышке света на фоне темного неба, сверкнуло воспоминание, восстановившее всю картину.

Он вспомнил бритву в своей руке, отчаянно вырывавшуюся девочку. Вспомнил ощущение ее нежного, напрягшегося от ужаса тела, ее стоны, потоки крови, хлынувшие из вспоротого горла.

Картина была настолько реальной, что прошло некоторое время, прежде чем он вспомнил, что его память уже не в первый раз проделывает с ним эту жестокую шутку. Он напомнил себе о том, что было в марте. В тот раз его память ошиблась. Сейчас, по-видимому, тоже.

Но нет. На этот раз ошибки быть не могло. Он ясно помнил каждую деталь. Так поразительно ясно.

Он пытался убедить себя. Он сражался с собственной памятью. Он напоминал себе, что сержант Рукер предупреждал его, что такое может повториться. Он сопротивлялся, как мог.

Но порой логика бессильна против упорствующего сознания. Если человек ощущает, что держит в руке розу, чувствует ее аромат, колется о ее шипы, то никакие доводы рассудка не способны поколебать его уверенность в том, что роза действительно существует. Память о розе столь же убедительна, сколь и роза в руке.

В тот день Уоррен Катлетон все-таки пошел на работу. Однако ни ему, ни его делу это ни принесло никакой пользы. Сосредоточиться на бумагах, лежащих у него на столе, он был не в состоянии. Ни о чем другом, кроме как об убийстве Сандры Гиллер, он думать не мог.

Девушка в офисе заметила, что он был озабоченным и подавленным, и справилась о его самочувствии. Сослуживцы интересовались, давно ли он проверялся у врача. В пять он ушел домой. По дороге ему с трудом удалось не приближаться к полицейскому участку.

Сны были настолько реальны, что он постоянно просыпался. Один раз даже кричал. К утру он оставил попытки заснуть.

Простыни, матрас на постели были мокрыми от пота. Он долго стоял под холодным душем. Потом оделся. Спустился вниз и отправился в полицейский участок.

В прошлый раз он пришел сюда с признанием в совершении убийства. Они убедили его в невиновности. Казалось невероятным, чтобы тогда они ошиблись. Может быть, и на этот раз сержант Рукер сумеет избавить его от призрака убитой девочки. Признание, потом доказательство его невиновности, и он снова сможет спать, по ночам.

Не останавливаясь у стола, дежурного, он прошел прямо наверх и нашел сержанта Рукера. Увидев Катлетона, тот прищурился.

— Уоррен Катлетон, — сказал он. — Признание?

— Я пытался удержаться и не приходить сюда. Вчера я вспомнил, как убил девочку в Куинсе. Я знаю, что сделал это, и в то, же время — что не мог это сделать. Но…

— Уверены, что убили ее?

— Да.

Сержант Рукер все понимал. Он отвел Катлетона в комнату. Не в камеру, а в комнату. Попросил его подождать там немного. Вскоре он вернулся.

— Я звонил в отдел по расследованию убийств в Куинсе, — объяснил он. — Узнал кое-какие подробности, которые не упоминались в газетах. Вы помните, что вы что-то вырезали у нее на животе?

Он тотчас же вспомнил. Бритва, кромсающая обнаженное тело.

— Что именно вы вырезали, мистер Катлетон?

— Я… я точно не помню.

— Вы вырезали «Я люблю тебя». Вспоминаете?

Да, он вспомнил. «Я люблю тебя». Эти три слова, вырезанные на нежном теле. Доказательство того, что его страшный поступок был в такой же мере актом любви, как и уничтожения. О да, он помнил. Так же четко, как вид, открывающийся из окна кабинета, в котором он сейчас находился.

— Мистер Катлетон, мистер Катлетон. Вовсе не эти слова были вырезаны на теле девочки. Выражение было нецензурным. Первое слово — бранное, второе — «тебя». Не «Я люблю тебя», а нечто совсем другое. Вот почему этого не было в газетах. Поэтому, и еще для того, чтобы иметь возможность отмести ложные признания. И, поверьте мне, это была прекрасная идея. В тот же момент, как я произнес слова, вырезанные на теле, ваша память включилась. Произошло нечто, подобное мощному внушению. Вы никогда не притрагивались к этой девочке, но что-то щелкнуло у вас в голове, воображение ухватилось за образ и воспроизвело всю сцену. Вы как будто вспомнили, так, как иногда вспоминаешь то, что когда-то прочитал в газете.

Некоторое время он сидел неподвижно, молча глядя на свои ногти, в то время как сержант Рукер выжидающе смотрел на него. Наконец Катлетон произнес:

— Я все время знал, что не мог этого сделать. Но это ничего не меняло.

— Я понимаю.

— Мне нужно было, чтобы меня убедили. Когда помнишь все до последней мелочи, то не можешь просто сказать себе, что ты сумасшедший, что этого ничего не было. Я не спал по ночам.

— Понимаю.

— Во сне я каждый раз переживаю все заново. Как и в прошлый раз. Я понимаю, что не должен был приходить сюда, что я зря трачу ваше время. Я все прекрасно понимаю, сержант.

— Но вам нужно, чтобы вас убедили.

Он обреченно кивнул. Сержант заверил его, что беспокоиться не о чем. Конечно, он отнял некоторое время, но на самом деле у полиции больше свободного времени, чем думают некоторые, хотя и меньше, чем представляют себе другие, и что мистер Катлетон может приходить к нему всякий раз, когда ему это нужно.

— Прямо ко мне, — сказал сержант Рукер. — Это упростит дело, поскольку я вас понимаю, знаю, что с вами происходит, а другие могут не понять, не будучи в курсе дела.

Катлетон поблагодарил сержанта Рукера и пожал ему руку. Он вышел из участка и зашагал по улице легко и свободно, как будто с него скинули тяжелую и назойливую ношу.

Эта ночь прошла без сновидений.

Следующий раз это случилось в августе. На Двадцать Седьмой улице в своей квартире куском электрического провода была задушена женщина. Он вспомнил, как за день до этого покупал такой провод именно для этой цели.

На этот раз он сразу же пошёл к Рукеру. Все оказалось совсем просто. Полиция схватила убийцу всего несколько минут спустя после того, как были набраны последние выпуски утренних газет… Им оказался дворник того дома, где жила убитая женщина. Его задержали, и он сознался.

***

Однажды, в конце сентября, Катлетон возвращался из офиса домой. Целый день лил дождь, а к вечеру вдруг неожиданно выглянуло солнце. По дороге Катлетон остановился у китайской прачечной, чтобы забрать свои рубашки. Потом завернул за угол к аптеке на Амстердам Авеню и купил пачку аспирина. На обратном пути к дому он прошел, вернее, проходил мимо небольшого скобяного магазина.

И тут что-то произошло.

Невольно он вошел в магазин, как будто кто-то другой взял на время в свои руки управление его телом. Терпеливо подождал, пока продавец закончил с продажей банки шпаклевки мужчине с приплюснутым носом. Потом купил топорик для льда. Пошел к себе домой. Распаковал рубашки, шесть штук, белые, сильно накрахмаленные, с одинаковыми старомодными воротничками, все купленные в одном маленьком галантерейном магазине, и убрал их в шкаф. Вынул две таблетки аспирина и положил пачку в верхний ящик шкафа. Потом взял в руки топорик и потрогал его, ощущая шероховатую поверхность деревянной рукоятки и холодную сталь лезвия. Острием коснулся ногтя большого пальца и почувствовал, какое оно острое.

Положил топорик в карман, сел и медленно выкурил сигарету. Потом спустился вниз, вышел из дома, направился в сторону Бродвея. На Восемьдесят Шестой улице он вошел в метро, опустил жетон и прошел через турникет. Сел в поезд до Вашингтон Хейтс. Вышел из поезда и пошел в небольшой парк. Пробыл там минут пятнадцать, как будто чего-то ожидая. Потом ушел.

К этому времени уже стемнело и стало холодно. Катлетон зашел в небольшой ресторан на Дикман Авеню. Заказал отбивную с картофелем, жареным по-французски, и чашку кофе. С большим аппетитом поел.

В уборной ресторана он вынул топорик из кармана и снова его погладил. Такой острый, такой крепкий! Он улыбнулся и поцеловал острие, раздвинув губы, чтобы не порезаться. Такой острый, такой прохладный!

Он оплатил счет, оставил чаевые официанту и вышел из ресторана. Была уже ночь, и настолько холодная, что мысли замерзали в зародыше. Он шел по пустынным улицам. Свернул в какой-то переулок. Остановился и стал ждать, молча и неподвижно.