Мусаси - Ёсикава Эйдзи - Страница 95

Вертушка начала вращаться. В бликах очага она напоминала заколдованный цветок. С улицы послышались тихие шаги. Кто-то осторожно двигался и внутри дома. Мусаси быстро скатал постельные тряпки в подобие спящего человека.

Из-под короткой занавески-норэн в дверном проеме сверкнули два глаза. Человек крался с обнаженным мечом. Другой, сжимая копье, скользнул вдоль стены к изножию постели. Оба вслушивались в дыхание спящего. Затем, как облако дыма, явился третий. Это был Байкэн с серпом в левой руке и железным шаром в правой. Переглянувшись, троица задышала в одном ритме. Человек, стоявший в изголовье постели, изо всех сил пнул подушку, второй с копьем сделал шаг назад в кузницу и нацелился в спящего. Байкэн, спрятав серп за спину, крикнул:

– Вставай, Мусаси! – Пустая постель безмолвствовала. Человек с копьем откинул одеяло.

– Его нет! – воскликнул он.

Байкэн, быстро оглядев комнату, заметил крутящуюся вертушку.

– Где-то дверь отрыта! – бросил он.

Послышалось ворчание третьего человека. Дверь кузницы, выходившая на задворки дома, оказалась распахнутой. Морозный воздух ворвался в нее, выстуживая дом.

– Отсюда ушел!

– Прозевали, болваны! – выругался Байкэн, выскакивая на улицу. От стены дома отделилось несколько теней.

– Порядок, хозяин? – спросил кто-то. Байкэн взорвался от гнева.

– Ты что несешь, дурак? Зачем я вас здесь поставил? Он сбежал под носом у вас.

– Ушел? Как же он ухитрился выйти?

– Это у вас нужно спросить, безмозглые скоты!

Громко топая, Байкэн вбежал в дом.

– У него только два пути, – послышался его голос. – К броду Судзука или назад, к дороге на Цу. Он далеко не мог уйти. В погоню!

– Нам куда бежать?

– Я к броду Судзука, а вы марш по нижней дороге! Преследователей было с десяток, все вооружены. Один, с мушкетом, смахивал на охотника, другой, с коротким полевым мечом, походил на дровосека.

– Если его настигнете, пальните из мушкета, мы все соберемся! – крикнул Байкэн.

Преследователи бросились в погоню по нижней дороге.

Через час они возвратились с побитым видом, хмуро перебрасываясь словами. Вопреки ожиданиям вожак встретил их молча. Вернувшись первым, Байкэн сидел с отрешенным видом на полу в кузнице.

– Что верно, то верно – слезами горю не поможешь, – ответил он на их попытки приободрить его.

Байкэн, схватив обуглившееся полено, переломил его через колено, давая выход душившей его злобе.

– Несите сакэ! Выпьем!

Байкэн помешал угли в очаге и подбросил дров. Жена с младенцем на руках напомнила, что выпивки в доме нет. Один из мужчин вызвался сбегать за сакэ, и скоро чашечки с подогретым питьем пошли по кругу.

Разговор не клеился.

– Меня просто распирает от злости.

– Паршивый мерзавец!

– Он заколдован, помяните мое слово.

– Не расстраивайся, хозяин! Ты сделал все, что мог. Парня прохлопали те, кто сторожил дом снаружи.

Те понуро молчали, сознавая вину.

Компания подпаивала Байкэна, чтобы он пошел спать, но он только морщился от выпитого и не уходил. Он никого не упрекал.

– Не надо было затевать эту историю, я собирал вас, чтобы действовать наверняка. Поначалу я думал разделаться с ним сам, но поосторожничал. Он ведь убил моего брата Цудзикадзэ Тэмму, а брат был не из слабых бойцов, – произнес он после долгого молчания.

– Неужели этот ронин – тот самый парень, который четыре года назад прятался в доме Око?

– Он. Дух покойного брата привел его сюда. Точно. Мне бы и в голову не пришло, не скажи он, что сражался при Сэкигахаре, что его звали Такэдзо. Все сходится – и возраст, и приметы того парня, который убил брата. Это он.

– Брось тужить, хозяин! Забудь обо всем и ложись спать!

Байкэну помогли дойти до постели, кто-то заботливо отряхнул отброшенную в сторону подушку и подложил ему под голову. Байкэн заснул мгновенно, оглушив всех громким храпом. Его друзья, сочувственно переглянувшись, тихо вышли из дома и растворились в утреннем тумане.

Сброд этот прежде промышлял разбоем и состоял в бандах Цудзикадзэ Тэммы из Ибуки или Цудзикадзэ Кохэя из Ясугавы, который теперь звался Сисидо Байкэном. Некоторые были просто типами со дна общества. Обстоятельства превратили их в землепашцев, ремесленников, охотников, но при удобном случае они готовы были вцепиться в глотку честного человека.

В доме Байкэна стояла тишина, нарушаемая лишь дыханием спящих и возней мыши-полевки.

В коридоре, соединявшем кузницу с кухней, стояла большая глинобитная печь, а у стены сложены дрова. Над дровами на гвоздях висели зонты и большие соломенные шляпы от дождя. В полумраке между печью и стеной одна из шляп шевельнулась и тихо поползла вверх, пока не повисла на гвозде. Расплывчатый силуэт человека словно бы отделился от стены. Во время погони Мусаси оставался в доме. Выскользнув из-под одеяла, он открыл дверь во двор, а сам спрятался в дровах, прикрывшись шляпой.

Неслышно ступая, он пересек кузницу и приблизился к спящему Байкэну. Мусаси никогда не слышал такого храпа. «Шишки в носу», – отметил про себя Мусаси. Ему стало смешно, и он невольно улыбнулся.

Мусаси колебался, размышляя. По большому счету он выиграл поединок у Байкэна. Победа неоспорима. Если этот спящий человек и хотел убить его, то делал это ради успокоения духа покойного брата Цудзикадзэ Тэммы. Похвальный поступок для заурядного грабителя. Стоит ли убивать Байкэна? Конечно, безопаснее прикончить его на месте, ведь он будет искать случая отомстить. Но достоин ли Байкэн того, чтобы его убил Мусаси?

Мусаси осенило. Подойдя к стене, он снял с гвоздя оружие кузнеца и осторожно вытащил лезвие серпа. Взглянув на спящего, Мусаси обернул лезвие влажной бумагой и осторожно приставил его к горлу Байкэна. Отступив на шаг, Мусаси оценивающе осмотрел свою работу.

Вертушка на потолке, казалось, заснула вместе с хозяином дома. Утром она бы неистово завертелась, увидев, как отрезанная голова хозяина скатывается с подушки. Этого не случится из-за бумажной обертки лезвия.

В свое время у Мусаси были причины убить Цудзикадзэ Тэмму, да и пыл битвы при Сэкигахаре все еще горел в его душе. Сейчас смерть кузнеца ничего не значила бы для Мусаси. Кто знает, не сделает ли хозяин вертушки, который пока еще в пеленках, целью жизни кровавую месть за убийство отца?

В эту ночь Мусаси не раз вспоминал о своих родителях. Он почувствовал что-то похожее на зависть, вдыхая легкий сладковатый запах материнского молока. Ему даже не хотелось уходить.

«Простите, что я потревожил вас. Спите спокойно!» – сказал про себя Мусаси. Он тихо вышел из дома.

Скачущий конь

Поздно ночью Оцу и Дзётаро добрались до заставы, переночевали в гостинице и пустились в путь, не дожидаясь, когда рассеется утренний туман. Миновав гору Фудэсутэ, они дошли до Ёнкэнтяя. Взошедшее солнце приятно согревало спину.

– Красота! – воскликнула Оцу, оглядываясь на огненное светило.

Надежда и радость наполняли ее. Она переживала один из счастливых моментов, когда все живое: растения, звери – ликовали и радовались тому, что существуют на земле.

– Сегодня мы самые первые на дороге. Впереди – ни души! – горделиво заявил Дзётаро.

– Нашел чем хвастать! Какая разница?

– Мне это очень важно.

– Полагаешь, что дорога станет короче?

– Ничего подобного. Приятно быть первым, даже на дороге. Вот увидишь, лучше идти одним, а не тащиться за паланкином или лошадью.

– Может, ты и прав.

– Когда на дороге никого нет, кажется, что она принадлежит только мне.

– Почему бы в таком случае тебе не сделать вид, будто ты важный самурай, который едет верхом, осматривая свои владения? А я буду слугой!

Оцу подобрала бамбуковую палку и, церемонно размахивая ею, нараспев провозгласила:

– Падите! Падите ниц перед его светлостью!

Эту картину с изумлением наблюдал человек, сидевший под навесом придорожной харчевни. Застигнутая врасплох Оцу, вспыхнув от стыда за ребяческую проделку, ускорила шаг.