Опасные удовольствия - Левитина Наталия Станиславовна - Страница 80

– Выполнено на семьдесят процентов, Андрюша. Удивительно печальная история, и удивительно легко восстанавливается ход событий – все признаются во всем. Одна упертая дама осталась – Сюзанна Верега, но тоже никуда не денется. – Давай заканчивай.

***

Звонок не работал, два тонких провода были вырваны с корнем и болтались вдоль стены. Оля решительно постучала. Квартира явно была обитаема, из-за стены доносились визг, лай, грохот. Но в ожидании ответа Ольга спокойно успела бы прочитать разворот «Известий». Наконец повернулся замок, и молодая женщина выглянула в образовавшуюся щель.

– Здравствуйте! Вы – Ирина?

– Да.

– А я – Аленина подруга. Ольга. Она про меня не рассказывала?

Ира задумалась, неуверенно кивнула и жестом пригласила войти в квартиру. Внутри царил неимоверный бардак, разгром, хаос: ремонт, совмещенный с тремя детьми, собакой, кошкой и попугаями – это очень весело. Овчарка была седой от штукатурной пыли, котенка, очевидно, пытались обмакнуть в банку с синей масляной краской.

– Я уезжала за границу, а приехала и не могу найти Алену. Куда она пропала?

– Ее убили, – без вступления сообщила Ирина. Первый раз в жизни Ольга, девушка в принципе не очень нервная, собралась упасть в обморок. У нее закружилась голова, а в глазах потемнело.

– Садитесь, садитесь! – закричала Ира и схватила Ольгу за руку.

Из другой комнаты выбежала маленькая кудрявая девочка, прижимавшая к груди измученного котенка с синим хвостом, и с интересом уставилась на гостью.

– Маша, иди играй, иди! Дать вам воды?

– Когда?! Что произошло?! Как же так?!

– Я ничего не знаю, – ответила Ира. – Алена исчезла, меня приходили расспрашивать, а я ничего не знаю. Маша, я кому сказала! Иди играй! Потом нашли тело. Четыре дня назад. Убили ее и закопали. Когда – неизвестно. Что там было – жуть, я сознание потеряла, когда меня на опознание привели. А кто убил, когда, за что? Маньяк какой-нибудь.

Ирина была на удивление спокойна, рассказывая эту дикую историю. Ольга, напротив, впала в прострацию и едва различала Ирины слова. Да, она была расчетливой, практичной девицей и вела динамичную жизнь, не обремененную тонкими душевными переживаниями. Но весть о гибели двух подруг – сначала Вероники, потом Алены – не могла не потрясти даже такую хладнокровную особу.

– И похороны были? – спросила Оля.

– Нет еще, – бодренько информировала непонятно спокойная Ирина. – Тело пока не выдают.

– Позвоните мне, пожалуйста, когда выдадут. Вот телефон. – Ольга раскрыла сумку, достала блокнот и дрожащей рукой нацарапала семь корявых цифр. – Я приду и помогу, что там надо будет делать…

На улице стояли золотые осенние деньки. Оля закрыла глаза и подставила лицо солнцу. Самодостаточная натура, она обычно ни в ком не нуждалась. Ольга совершенно точно знала, что спокойно будет жить и без Романа, к которому она, конечно, очень привязалась за два года, и без Вероники, блистательно развращенной и порочной, красивой и уверенной, на которую она втайне всегда хотела быть похожей, и без серенькой, преданной Алены, доброй и закомплексованной, на фоне которой Ольга всегда чувствовала себя безупречным совершенством, богиней.

Но крупные слезы почему-то все равно скатывались по лицу, проникая сквозь преграду из сомкнутых пушистых ресниц.

Глава 45

Лохматая, розовая после сна Дирли-Ду сидела на кухне в длинной футболке, ковыряла ложечкой йогурт и весело поглядывала на Андрея.

Андрей сидел напротив, и его стаканчик йогурта оставался нераспечатанным. Он явно собирался что-то сказать своей непричесанной, обаятельной подруге, но тянул время.

– Дирли… – нерешительно начал детектив.

– Что, мой любимый? – с готовностью откликнулась Дирли-Ду.

– Ты когда-нибудь снимаешь линзы? Чайная ложечка стукнула о пластик стола.

– Ты заметил? – Дирли-Ду покраснела. – А меня убеждали, что их практически невозможно различить…

– Я ничего не заметил, – уже более уверенно сказал Андрей. Но ему словно не хотелось продолжать этот диалог. Как будто он сладко грезил, и вот необходимо было пробуждаться. – Я просто знаю, что твои глаза другого цвета. Они голубые.

Красные от смущения щечки Дирли-Ду начали бледнеть. Она опустила голову:

– Что еще ты знаешь?

– Я знаю, что на твою буйную гриву уходит по крайней мере четыре упаковки краски.

– Вполне хватает трех. – Дирли Ду совсем уткнулась в стаканчик с йогуртом и не поднимала глаз. – Что еще?

– Я знаю, что тебе пришлось несколько месяцев отказывать себе во многом, чтобы твой прелестный трехтысячедолларовый носик выглядел так, как он выглядит сейчас.

– Я заплатила за операцию меньше, – тихо произнесла Дирли-Ду. Она укоризненно посмотрела на Андрея, и тот наконец заметил слезы. Доброе сердце сыщика моментально расплавилось, он вскочил со своего места и заключил подругу в объятия.

– Пожалуйста, не плачь! Алена! Как странно называть тебя Аленой, а не Дирли-Ду.

– Алены больше нет! Я Дирли-Ду! Во мне абсолютно ничего не осталось от Алены! Я не люблю ее!

– Ты Дирли-Ду, правда. Но знаешь, я согласен любить вас обеих. В отличие от тебя, мне Алена нравится. А от Дирли-Ду я просто без ума!

– Как ты все узнал?

– Обыскал твой номер в гостинице, – признался Андрей. – Нашел счет из клиники пластической хирургии. Поехал туда. Владимир Прокофьевич Заварский, который трудился над твоим носом, вспоминает тебя с огромным удовлетворением. Сказал, что иногда его операции делают людей красивее, иногда – не очень, но редко удается добиться с помощью незначительного хирургического усилия такой кардинальной перемены во внешности. Сказал, что чувствовал себя богом, превратившим заурядную песчинку в прекрасную жемчужину. Я полностью с ним согласен.

– Значит, ты будешь носить мне передачи в тюрьму? – с надеждой спросила Дирли-Ду.

– Ты собралась в тюрьму? – изумился сыщик.

– Но ты сам мечтал надеть наручники на Алену Дмитриеву, вспомни! «Держать в объятиях Дирли-Ду и приковать к себе наручниками Алену – вот высшее счастье»! Твои слова. Сколько мне дадут? Я вряд ли дотяну до освобождения!

– Возможно, мне удастся что-нибудь придумать. – Если ты будешь со мной достаточно искренна.

– Я честно не убивала Батурского! Но ты ничего не сможешь придумать. Я держала пистолет голыми руками, я столько отпечатков оставила на нем, я лицом к лицу столкнулась в приемной с Лизой – она наверняка это не забыла. Проклятый Батурский, даже своим самоубийством мне навредил!

– Дирли-Ду, это не было самоубийство!

– Было! Я точно знаю!

– Батурский был левшой?

– Левшой? – удивилась Дирли-Ду. – Сейчас вспомню… Нет!

– Почему тогда после смерти пистолет оказался в его левой руке?

– Не знаю, не знаю! Но он точно не собирался долго жить! Он хотел умереть! Может, у него болел палец на правой руке и он переложил пистолет в левую?

– Глупости! Кто думает о незначительной боли в пальце, отправляясь на тот свет? И кто будет перекладывать оружие в менее тренированную руку, рискуя вместо удачной, безболезненной смерти добиться продолжения постылой жизни, да еще с возможным увечьем?

– Но ведь я его не убивала… – с тихим отчаянием сказала Дирли-Ду. – Не убивала…

…Боль становилась невыносимой, она налетала горячим сухим смерчем, обхватывала голову, сжимала ее раскаленными чугунными тисками. В глазах потемнело, сумасшедшие разноцветные чертики метались в дикой карнавальной пляске, стук молотков рвал на части. Строители заколачивали гвозди этажом выше, и адский грохот накатывал оглушительным ревом волн, боем тамтамов, утробным звериным рыком, барабанными ударами, вливался в череп огненной пульсирующей магмой и плескался внутри обжигающей болью. Батурский обхватил голову руками. Каждый вбитый наверху гвоздь входил в его затылок с легким хрустом яичной скорлупы и пронзал мозг сотнями бесконечно длинных игл.

Внезапно все кончилось. Глеб Николаевич сидел не двигаясь, боясь сорваться в новый поток мучений. Но строительный шум стих, и боль тоже.