Амнезия творца - Летем Джонатан - Страница 38

– Ты о чем?

– В Вакавилле все пошло ко всем чертям. Кули…

– Что?

– Трудно объяснить. И вообще, где тебя носило? И что мы тут делаем?

– Пришлось вернуться. Я не хотел тебя затащить. Это из-за той женщины…

– Знаю, знаю. Девушка из сна. Эдж сказал, она теперь у Келлога. Ну а ее ты зачем сюда приволок?

– Надо было выяснить… Я… Для нее я даже не Хаос. Я думал, возвращаюсь в прошлое… Но ничего там не нашел.

– Ну и что?

– Мне вдруг показалось, что необходимо снова стать Хаосом.

– Ладно, что сделано, то сделано. – Мелинда закатила глаза и зевнула. – Только сдается мне, ты стал не тем Хаосом.

– Что значит – не тем? Она подняла ноги на диван и опустила голову на колени.

– Тебе достался неудачник. Хаос, который только сидит и хнычет. Я в том смысле, что тебе нужен был другой. Тот парень, который чесанул по автостраде.

На это ему нечем было возразить.

– Может, в него она и влюбилась бы. Если это то, чего ты хотел. Если ты хотя бы знаешь, чего хочешь. – Она снова зевнула. Господи, до чего ж я устала. Пришлось впотьмах валяться с открытыми зенками, ждать, когда предки уснут. Ну и натерпелась же страху из-за тебя! – Она приподняла голову и произнесла чуть бодрее:

– Это не ты часы потерял? Там, на стоянке…

Она свернулась клубочком у него в ногах и вскоре уснула. «Похоже, нисколько не сомневается, что ее место – здесь, – размышлял Хаос. – Как бы ни злилась на меня».

Он долго сидел и смотрел на спящую девочку. Когда решил, что уже не разбудит ее, слез с кушетки, спустился по лестнице и вышел из здания. Светало. Он повернулся и увидел над западными холмами последние гаснущие звезды.

Часы он нашел на кучке щебня на краю стоянки. Они оказались на удивление массивными. Когда Хаос их поднял, раздалось звучное щелканье и заходил золотой маятник. Часы щелкали мерно, как их Хаос ни поворачивал. Уму непостижимо, думал он, рассматривая их. В Хэтфорке и Малой Америке никогда не бывало и не могло быть таких чистых, красивых, целых вещей.

Новый знак, новая стрелка, указующая ему путь из Хэтфорка. Но на сей раз – странный, неожиданный знак.

Он понял: придется вернуться. Там, откуда эти часы, осталось незаконченное дело. Возможно, это так и не удавшийся побег.

Щелканье расстраивало ясную мысль, хоть и призывало вернуться.

Хаос подошел к рекламному щиту на краю стоянки и повернулся лицом к солнцу. Оно всходило над пустыней, испаряло росу на траве, что росла вокруг столба и в трещинах асфальта.

«ХаОС» «хАОС» «ХАоС»

Он позволил Хэтфорку исчезнуть. Вместе с небом, пустыней, Комплексом и девочкой, спящей наверху. Целиком.

Часы были счастливы.

Их распирало от гордости. Жизнь была полна смысла. В каждом щелчке звучала целеустремленность. Работа давалась легко. Работа – вторая натура. Быть часами – значит тикать, но эти часы не тикали, а щелкали. Не только сами часы, но и щелканье, и отражение были золотыми. Они не просто делали свое дело. Они исполняли великую миссию.

Резной корпус часов вмещал всю гостиную в миниатюре, только искривленную и позолоченную. Но свет струился и в ту и в другую сторону. Мерцающий маятник раскачивался в дюйме от поверхности кофейного столика, и на стекло сыпались волшебные искры, отлетали на стены комнаты, на все вокруг – огненный танец в безупречном ритме, каждое па в точности повторяет предыдущее. Золотые лучи подчеркивали изящество интерьера, где каждый предмет сиял на идеально подходящем для него месте, – хотя их отражения под гладью корпуса часов сплетались в рельефный блестящий узел.

Дарить и принимать дары! Какое счастье!

Щелк.

Гостиная тоже тонула в блаженстве. Часы осознавали колоссальное удовольствие, которое испытывает дубовый стул оттого, что он – дубовый стул и ничем другим быть не хочет; можно было даже позавидовать дубовому стулу, чья полировка тускло мерцала под множеством тончайших слоев олифы и чья спинка так восхитительно изгибалась, – на него может сесть сам Илфорд! И еще часы знали: когда бы ни вошел Илфорд в гостиную через любую из дверей, часы с радостью и гордостью примут его в свой сверкающий корпус и постараются усладить его сердце мерным щелканьем.

Стул был красив, но часы гораздо красивее. Каждым своим атомом они ощущали сладостную умиротворенность гостиной – мебели, картин, стеклянного столика, мраморной лампы и даже зауженных кверху стаканов возле початой бутылки шотландского виски за палисандровыми, с инкрустацией, дверками застекленного шкафчика. Даже бонсаи на каминной полке – крошечные деревья в горшках, стоящих рядком, – излучали довольство судьбой. Только одно деревце, крайнее, не казалось счастливым.

Щелк, щелк.

Сегодня в тумане моросил дождь, он :плошь покрыл окна алмазным крошевом. Капли мерцали на фоне молочной белизны, окна казались не проемами для дневного света, а зеркалами. Впрочем, так было и до дождя.

Часам не приходилось соперничать с солнцем. Весь свет и все тепло исходили из комнаты, часы являлись сияющим ядром этой системы. А всего остального, быть может, и не существовало. Часы никогда не заволакивало туманом. Для них солнце исчезало крайне редко и всегда очень ненадолго.

Гостиная выглядела идеально, но незавершенно. Недоставало самого главного. И, осознавая свою незавершенность, комната с нетерпением дожидалась Илфорда. Что проку в великолепии, в мягком золотом сиянии, если нет Илфорда, чтобы ходил среди всей этой красоты, чтобы обитал в ней? Гостиная была не просто идеальной комнатой (как будто на свете существовала другая?). Она была идеальной комнатой Илфорда.

Щелк.

Сегодня часам и остальным вещам не пришлось долго ждать. Вошел Илфорд. Отряхнул мокрый плащ, забрызгав ковер. Если судить предвзято, то совершенство страдало в его присутствии – ковер впитывал воду, двери шкафчика были распахнуты настежь. Плеск виски в стакане, беспорядочные шаги, шорохи, стук, – сущая какофония в сравнении с метрономическим голосом часов. Илфорд, весь такой холеный, весь такой щеголеватый, все же не гармонировал со своим жилищем. Но это было не важно. Когда он приходил, гостиная обретала завершенность. Только в его присутствии она могла нормально жить и дышать.

Что же касается часов, то они обожали Илфорда. Обожали невыразимо. Они бы не смогли толком объяснить почему; если уж на то пошло, они не могли задаться таким вопросом. Им хватало гораздо более приятных и нужных дел: погружать Илфорда в золотое марево корпуса, обрамлять его миниатюрный образ идеальным интерьером, непогрешимым хронометражем подчеркивать хозяйское здравомыслие и благоразумие. Эти обязанности, а в сущности привилегии, были смыслом существования часов.

И вдруг случилось что-то странное…

Щелк.

Вместо того чтобы безразлично пройти мимо часов, каждым уверенным шагом, каждым властным шевелением давая понять трепещущим от счастья и обожания вещам, что он владелец этого идеального дома, Илфорд впился взглядом в циферблат. Опустив стакан с виски на кофейный столик и чуть повернув голову, он стоял в неудобной позе и оторопело рассматривал часы. Зрачки расширились от изумления, а рука со стаканом едва заметно дрожала.

Это длилось считанные мгновения, но затем произошло нечто еще более странное, несообразное. Изумленный взгляд уступил властному, даже злорадному. Илфорд смотрел на часы, как на побежденного и усмиренного врага. Как на львиную голову, набитую опилками и повешенную на стену в доме охотника.

Часы встревожились. Разве так смотрят на верных и радивых слуг?

Щелк.

Илфорд поднес стакан к губам, и сразу все пошло по-прежнему. Часы знали: кроме них, ни одна вещь не заметила его странного поведения, все они абсолютно уверены, что их место – рядом с Илфордом, а место Илфорда – среди них. Хозяйское место. Беспокоились только часы. Кроме необычного взгляда хозяина, они заметили еще кое-что. В чертах его лица. Когда он растерянно поворачивался к кофейному столику.

От них не укрылось, как на лице Илфорда мелькнули чужие, плохо стертые черты. Часы приняли бы их за следы молодости, если бы не сомнения, возникшие в тот же миг.