Сталин и заговор Тухачевского - Лесков Валентин Александрович - Страница 133

Можно ли верить старому двурушнику, мошеннику и скрытому троцкисту, который всю свою жизнь ходил в маске лицемера?!

Сразу же после опроса подсудимых и получения от них ответа на процессуальный вопрос: «Признаете ли себя виновным?» (подсудимые отвечали утвердительно), начались допросы. Первым давал показания Якир. Викторов излагает эту часть намеренно невразумительно (в книге с. 231-233). Н. Поляков, принадлежащий к тому же лагерю (Заговор, которого не было. — «Социалистическая законность». 1990 № 10, с. 61), дает кое-какие интересные детали. Он считает, что Якира выпустили первым, так как он являлся «более покладистым». Он-де должен «задать тон», начав разоблачать Троцкого, затем Тухачевского, потом себя и прочих, выражая раскаяние в собственной преступной деятельности. Но он якобы не сказал ничего, «кроме общих деклараций и лозунгов» (с. 61). Ничем этот свой тезис Поляков не подтверждает, так что он повисает в воздухе! Материалы процесса говорят о другом: Якира выпустили для показаний первым, как начальника военного округа, имевшего личную связь с Троцким и работавшего по его заданиям. Давая показания, Якир, по словам Полякова, доходил «до явных нелепостей». (Они, однако, не приводятся! Опять все голословно!) Вот Буденный задает ему вопрос по поводу его действий, должных подготовить поражение авиации округа в предстоящей войне. «Якир попытался было дать такие разъяснения, но запутался окончательно» (с. 61-62). Смехотворно! Это Якир-то, видный военачальник, путается «в трех соснах»?! И еще говорят, что их «тщательно готовили к процессу»!

Нет, господа! Начало Великой Отечественной войны очень даже хорошо показало, к чему сводится такая подготовка: намеренно задерживают поставку в округ новых самолетов, бензина, запасных частей, летчиков обучают плохо (по кратким программам), перед началом «конфликта» не выдают боезапас, летчиков держат на каких-нибудь вечеринках, а не у самолетов в полной готовности, ПВО доводят до полной ничтожности, врагу дают возможность «накрыть» бомбежкой самолеты прямо на аэродроме.

За допросом Якира пошли остальные: Примаков, Путна, Фельдман, Корк, Уборевич, Тухачевский. Порядок выступления устанавливали в силу личных связей с Троцким, которого надлежало разоблачать. Тухачевского из осторожности поставили в самый конец, чтобы он не мог подавать пример «упрямства», чтобы все его разоблачили, чтобы в итоге он стал покладистым. Больше всего суд интересовали следующие вопросы: отношения с немецким Генеральным штабом и поляками, с немецким военным атташе Кестрингом в Москве и немецким генеральным консулом Рихардом Сомнером в Ленинграде (в конце 1937 г. был отозван).

Этих последних Канарис очень ценил: они имели большой опыт в «обработке» нужных людей и добывании полезных сведений. Сомнера советские военнопленные считали прямо-таки «своим», так как он говорил на безупречном русском языке, знал все обычаи и мог поспорить с любым по вопросам марксизма, русской литературы и русского искусства. Да и Кестринг, будучи генералом, пожалуй, ни в чем ему не уступал.

А еще суд интересовал показ немцам советской военной техники, связи с лидерами троцкизма и правой оппозиции, деятельность, направленная на ослабление и подготовку поражения Красной Армии, сговор по поводу убийства или отстранения Ворошилова.

Каждый из подсудимых старался отделываться общими фразами. Ульрих, послушав, через некоторое время прерывал их, задавая всем один и тот же вопрос:

— Вы подтверждаете показания, которые давали на допросе в НКВД? Подсудимые, верные своей тактике, пытались начать витиеватые и длинные объяснения, уводящие куда-то в сторону. Тогда Ульрих вновь прерывал их:

— Вы не читайте лекций, а давайте показания.

Военные судьи слушали молча, но время от времени бросали реплики. Вопросы и ответы были такого рода:

Блюхер. Вы вели систематически работу по дискредитации авторитета Блюхера по заданию Гамарника?

Путна. Да, пытался дискредитировать вас.

Блюхер. В чем конкретно выражалась ваша подготовка поражения авиации в будущей войне?

Якир. Я вам толком не сумею сказать ничего, кроме того, что написано там в деле (Викторов. С. 248.)

(А что там было написано? Разумеется, опять молчание. — В.Л.)

В таких разговорах и прениях быстро прошло время. В 15.00 объявили перерыв на обед. Арестованных увели. Судьи стали совещаться. И вот тут-то возникает неясный момент. В чем он? Ежов и Ульрих вдруг отправились к Сталину докладывать! Хотя день суда еще не кончился! И докладывать, собственно, пока еще было не о чем!

Казалось бы, к чему спешить?! Только нечто чрезвычайное могло сорвать этих двоих с места и отправить вместо обеда к Сталину: якобы на доклад, а скорее всего за инструкциями, ввиду неожиданной ситуации. Правильно ли это предположение? На него буквально наталкивает один интересный эпизод, случайно дошедший до нас от того времени. Сообщил о нем И. Эренбург, очень известный в 1937 г. 46-летний писатель, имевший обширные связи: «Помню страшный день у Мейерхольда. Мы сидели и мирно разглядывали монографии Ренуара, когда к Всеволоду Эмильевичу пришел один из его друзей, комкор И.П. Белов.

Он был очень возбужден, не обращая внимания на то, что, кроме Мейерхольдов, в комнате Люба и я, начал рассказывать, как судили Тухачевского и других военных. Белов был членом Военной коллегии Верховного суда. «Они вот так сидели — напротив нас. Уборевич смотрел мне в глаза. Помню еще фразу Белова: „А завтра меня посадят на их место“.

Белова вскоре после этого арестовали». (И. Эренбург. Собрание сочинений. М., 1967, т. 9, с. 190.)

Почему арестовали, Эренбург не говорит. Но по другим источникам это известно. Его арестовали летом 1938 г. по обвинению в том, что он создал военно-эсеровскую антисоветскую организацию и установил связь с агентом английской разведки, что последней он продался еще в 1918 г. (А. Рыбчинский. Командарм Белов. — Расправа. С. 190.)

Есть всё основания думать, что военные члены суда, которых оппозиция засыпала письмами, предсказывая, что они сами кончат, как Тухачевский и его товарищи, если их не спасут, пытались сговориться между собой для общих действий — на предмет оправдания подсудимых — и предлагали процесс отложить или продлить, чтобы во всем тщательно разобраться. Произошел очень горячий спор между военными и Ежовым. При этом Белов прошелся по его адресу отборной бранью и обвинил в фальсификациях! (Вот почему он опасался, что его «завтра посадят»! Такого оскорбления злопамятный глава НКВД простить, конечно, не мог!) Его поддержали Блюхери Дыбенко, затем еще трое.

И когда в интриганской борьбе Ежов одолел, он после заседания Военной коллегии Верховного суда СССР, на котором Белов был осужден (29 июля 1938), прибыл к месту казни и лично присутствовал при расстреле своего врага, обходя осужденных и спрашивая: «Есть ли что сказать?» Белов с ненавистью ответил: «Теперь уже нечего».

Этому дружному выступлению судейских (факт совершенно неоспорим: за исключением двоих, все были казнены уже в 1938 г.!) не приходится удивляться! Ведь из числа этих судей пять (Блюхер, Дыбенко, Белов, Каширин, Алкснис, Горячев, — последний еще и близкий друг Уборевича!) принадлежали к кругу друзей Тухачевского.

Каждый из военных — тогда, как и ныне! — входил в какую-то группировку, которая обеспечивала его карьеру. Здесь ценились лояльность и верность. И ее укрепляли всеми силами: целенаправленным воспитанием, браками, совместными попойками, общими любовницами, обменом женами и т.п. Громадную роль имела массированная пропаганда, создававшая культики всевозможных военачальников, особенно героев Гражданской войны. Она показала себя очень действенной: ведь занимались ею специалисты своего дела, старые большевики, накопившие в этой сфере громадный опыт. С такой пропагандой, хитроумной и многоликой, не мог бороться даже и сам Сталин! Пропаганда действовала на всех командиров, от начальника отделения до командиров корпусов. Очень интересно посмотреть, как она преломлялась в сознании будущего маршала Г. Жукова, который проделал большой и трудный путь: в 1920 г. — командир взвода, в 1925 г. — командир полка, в 1932-1937 гг. — командир кавалерийской дивизии в Белорусском военном округе. Вот некоторые из его характеристик, рожденные, естественно, и личным опытом: