Сталин и заговор Тухачевского - Лесков Валентин Александрович - Страница 126

Только в последнее время, под влиянием требований выдать документы, так как «реабилитации» Хрущева очень у многих не вызывают доверия, стало появляться кое-что, и по части документов, и по части воспоминаний.

Несколько страниц воспоминаний генерал-лейтенанта в отставке К. Полищука принадлежат к числу интереснейших и ценнейших, хотя они и окрашены политическим настроем вполне своеобразным. Дело в том, что автор стоит на позициях антисталинизма — «правого» или троцкистского, надо думать, плана.

Фигура автора очень колоритна! И жаль, очень жаль, что он не выпустил книги своих мемуаров, которые мог бы, конечно, как Хрущев, продиктовать. К. Полищук дожил до самого преклонного возраста (в 1990 г. ему было 93 года!). Родом из крестьян. Член партии с 1916 г. Участник Гражданской войны. В 1937 г. — начальник и комиссар Электротехнической академии РККА, позже именовавшейся Военной академией связи. (Следовательно, высшим шефом для него по должности являлся нарком связи А. Рыков!) В 1937 г. среди многих прочих «сел» и находился в заключении по 1943 год. Потом был выпущен, работал в закрытом авиационном КБ и многие годы преподавал.

Необходимо дать эту маленькую справку, чтобы понять, каким образом автор мог очутиться на закрытом заседании РВС СССР, где разбирались важнейшие вопросы, и каково было там его собственное положение.

А теперь приведем наиболее важные фрагменты воспоминаний, опустив лишь второстепенные детали, не имеющие для нашей темы большого значения. Сначала, в порядке реминисценции, Полищук вспоминает о процессе Промпартии (Рамзин) и троцкистского Центра (1937). И делает при этом следующее злобное и голословное замечание: «При этом не было засвидетельствовано ни одного конкретного случая вредительства. Процессы носили явно театральный характер с игрой на публику, на возбуждение кровавых эмоций. Они достигали своих целей». (Заседание РВС 1-3 июня 1937 года. Свидетельство очевидца. — «Знание-сила». 1990, № 5, с. 27.)

Подготовив таким образом читателя, Полищук переходит к Тухачевскому и его коллегам, к рассказу о роковом заседании РВС. Он не скрывает, что накануне заседания в Академии, которой он руководил, шла бешеная борьба: слушатели и преподаватели писали друг на друга заявления, изобличая фракционных и личных недругов в предательских делах.

«Одно за другим шли партсобрания, на которых рассматривались дела об исключении из партии либо тех, над которыми висел меч, либо тех, на которых он уже опустился. В последних случаях парторганизации сообщалось, что такой-то изобличен как враг народа и арестован, следовало единогласное решение об исключении.

Все наши частные события шли на фоне громких всенародных процессов «троцкистских блоков», сначала Каменева-Зиновьева, а затем Пятакова-Радека». (С. 28.)

Здание РВС, где происходили всегда совещания, находилось на ул. Фрунзе. Сюда в день рокового заседания предварительно собрали его участников — командующих войсками, начальников центральных управлений и академий, избранных командиров соединений. Все они брали разложенные на столах сотрудниками секретариата Ворошилова Смородиновым, Хмельницким и Штерном протоколы следственных показаний Тухачевского и его товарищей, отпечатанные на машинках и подписанные обвиняемыми, и начинали читать их. Протоколы представляли собой краткое извлечение и строились в виде ответов на вопросы: 1) Какова цель преступного заговора, в котором вы участвовали? 2) Кто вас завербовал, при каких обстоятельствах? 3) Какие преступные задания вы выполняли? 4) Какие шпионские сведения передавали иностранной разведке, сколько денег получили за это? 5) Кого сами завербовали, при каких обстоятельствах?

Ответы следовали краткие и стереотипные. Тухачевский, в частности, показывал, что передавал фашистской разведке чертежи и документацию новых образцов танков, самолетов, ракетного оружия и другой техники и направлял конструкторские исследования на заведомо бесперспективный путь. Фельдман указывал, что его вербовали трижды: сначала в Германии, затем в троцкистскую организацию — Гамарник и в военную — Тухачевский, что он среди многих завербовал своего бывшего заместителя Тодорского, ныне начальника Управления академий, и заместителя командующего войск Ленинградского военного округа Гарькавого, что он передавал немецкой разведке данные о командных кадрах РККА, передавал мобилизационные планы и занимался саботажнической работой по части организации частей и соединений. Уборевич заявил, что его завербовали дважды: сначала Тухачевский, затем — немецкая разведка во время пребывания в Германии, что он за деньги продавал сведения о положении в собственном округе, намеренно плохо обучал войска, создавал неэффективный укрепленный район на границе, составил план сдачи округа врагу при начале военных действий, что он завербовал многих подчиненных, в том числе и бывшего начальника своего штаба К. Мерецкова, только что вернувшегося из Испании. Эти протоколы повергали в шок!

«Всегда бодрый, доброжелательный, общительный Тодорский был смертельно бледен, неподвижен и безмолвен. Ни он, ни кто-нибудь из его друзей не сказал ни слова. (Разве так ведут себя невиновные люди? — В.Л.) Все угрюмо молчали, старались не глядеть друг на друга. Обстановка могильная». (С. 29.)

С таким настроением все отправились на заседание в Кремль. Заседали в Свердловском зале ВЦИК СССР. Всего собралось не более 100 человек — генеральские и адмиральские верхи, политические и технические руководители, члены Политбюро.

На улице повсюду охрана из войск НКВД.

«Все сидят в рядах амфитеатра отчужденно, подавленно. Нет обычных шуток и каких-либо разговоров. Организаторы заседания тихо ходят по ковровым дорожкам и разговаривают между собой шепотом». (С. 29.)

В президиуме сидят Сталин, Ворошилов, Калинин, Молотов, Жданов, Каганович, Ежов, Буденный, Блюхер. За боковыми столами — Смородинов, Хмельницкий, Штерн и другие сотрудники, близкие к Ворошилову, руководящие работники НКВД, секретари ЦК партии.

«Все в президиуме выглядели очень озабоченно, даже угрюмо, если не считать Ежова. Маленького роста, почти карлик, с квадратной головою, похожий на Квазимодо из „Собора Парижской богоматери“: он был суетлив, улыбчив и о чем-то перешептывался с сопровождавшими его генералами НКВД. Он победно оглядывал президиум и зал. Сталин в своем привычном френче, в сапогах и брюках навыпуск выглядел постаревшим с тех пор, как я видел его на заседании РВС в декабре 1936 г. в Доме Красной Армии. Он тоже не показывал признаков угнетенности, наоборот, имел уверенный, даже веселый вид. Он с заинтересованностью оглядывал зал, искал знакомые лица и останавливал на некоторых продолжительный взгляд. Что касается Ворошилова, то на нем, что называется, лица не было. Казалось, он стал ростом меньше, поседел еще больше, появились морщины, а голос, обычно глуховатый, стал совсем хриплым. Буденный с пышными усами носил, как всегда, благожелательную улыбку, а Блюхер был сверхозабочен, тревога сквозила во всех его движениях. Маршала Егорова в зале не было. Приглашенные разместились главным образом в передних рядах, прямо перед президиумом. Правда, первый ряд был пуст, его занимать избегали». (С. 30.)

Первым выступал Ворошилов. Он посвятил свою речь группе заговорщиков и собственному «ротозейству» и доблестным органам НКВД, сумевшим вскрыть тайное гнездо заговорщиков. Он призвал всех разоблачить преступников, других соучастников заговора, беспощадно уничтожить их и восстановить сильно поколебленную обороноспособность страны.

Затем начались выступления участников совещания: Дыбенко (а он только что виделся с Тухачевским в Куйбышеве!), маршала Блюхера, друга Гамарника, адмирала Орлова, Кучинского, бывшего начальника штаба Якира, Алксниса, тоже друга Гамарника, Осепяна, еще одного друга Гамарника, Кулика, будущего маршала, знаменитого кавалериста Городовикова, Мерецкова.

Все проклинали заговорщиков и требовали для них беспощадной кары. Они выражали свое возмущение коварством их преступной деятельности и заверяли в своей преданности партии и лично Сталину. Тодорский на первом заседании не выступал, а на второе и третье уже не явился».