Сталин и заговор Тухачевского - Лесков Валентин Александрович - Страница 124

Я выехал из Москвы вечером 22 мая. Это было похоже на бегство из города в разгар землетрясения. Маршала Тухачевского арестовали. В ОГПУ ходили упорные слухи о том, что Гамарника тоже арестовали, хотя «Правда» дала сообщение о том, что он избран в состав Московского комитета партии, что делалось только с ведома и одобрения самого Сталина. Я вскоре смог разобраться в этих противоречивых фактах. Сталин загнал в угол Гамарника, одновременно предложив ему в последнюю минуту передышку при условии, что он согласится на то, что его имя будет использовано для уничтожения Тухачевского. Гамарник отверг это предложение.

В конце месяца я прибыл в Гаагу. Официальный бюллетень из советской столицы оповещал мир о том, что заместитель военного наркома Гамарник покончил жизнь самоубийством в ходе расследования. Позже я узнал, что Гамарник не покончил жизнь самоубийством, а был убит в тюрьме людьми Сталина».

Итак, для самой оппозиции не было никакой «внезапности» в нападении на нее Сталина и Ежова: о том, что произойдет грандиозное столкновение, говорила уже вся Москва! Следовательно, «невинная» оппозиция, если дорожила своей головой, должна была в свою очередь приготовиться к контратаке! Ждать иного поведения со стороны людей, прошедших через Гражданскую войну, в которой они командовали дивизиями, армиями, фронтами, было бы более чем странно! Но приготовить такую контратаку, в свою очередь, можно было лишь: 1) при наличии нелегальной организации; 2) длительной заговорщической работе в течение ряда лет.

Вот еще один эпизод, в высшей степени показательный. Рассказывает Александр Семенович Чуянов (1905-1977, чл. партии с 1925). Он был в 1938-1946 гг. первым секретарем Сталинградского обкома и горкома ВКП(б), кандидатом в члены ЦК ВКП(б) (1939-1952), во время Великой Отечественной войны (1941-1943) — председателем городского Комитета обороны, а затем — членом Военного совета трех фронтов (Сталинградского, Донского, Южного). Чуянов — автор интересных мемуаров «На стремнине века. Записки секретаря обкома» (1977). Вот он-то в своем дневнике (редкая штука для людей подобного рода!) 22 июня 1941 г. делает поразительную запись:

«Оставшись один, достаю из несгораемого шкафа солидный пакет с надписью: „Вскрыть при объявлении войны“. Пакет мне достался „по наследству“ от моего предшественника — Петра Смородина, который, по всей видимости, к нему не прикасался. Содержание пакета приводит меня в изумление. В нем, за пятью сургучными печатями, нахожу элементарное наставление, называемое мобилизационным планом, за давностью устаревшим, и подробную инструкцию о том, как проводить агитационную работу на призывных пунктах.

Конечно, это чья-то оплошность» (?) (А.С. Чуянов. Сталинградский дневник. Волгоград, 1979, с. 8.)

Чтобы понять значимость данного отрывка, следует напомнить: Петр Иванович Смородин (1897-1939, чл. партии с 1917) — с 1928 г. занимал посты первого секретаря ряда райкомов партии в Ленинграде, в 1937 г. он — второй секретарь Ленинградского обкома партии, а с августа 1937 г. — первый секретарь Сталинградского обкома партии, делегат XVI-XVII съездов партии, где избирался кандидатом в члены ЦК партии. В июне 1937 г. арестован как участник заговора, 25 февраля 1938 г. расстрелян. Разумеется, Хрущев — без всяких доказательств и публикаций судебных и следственных материалов — реабилитировал его и объявил «невиновным» (1956). Такое решение — сплошная махинация! Ленинград являлся центром антисталинской оппозиции (зиновьевской и троцкистской). Партийные, комсомольские, газетные и прочие работники подбирались строго по фракционному признаку. Особое внимание обращалось на: 1) верность; 2) храбрость; 3) решительность. Их приходилось долго доказывать на деле. Одним красивым обещаниям здесь не верил никто. Смородин явно принадлежал к фракции «правых», участвовал в «деле» Тухачевского. Ему предстояло сыграть при нападении на сторонников Сталина (после смерти его и переворота в Москве!) очень видную роль. Он и его соратники, тщательно законспирированные, были, как питерцы, людьми серьезными. Поэтому трудно поверить, чтобы Смородин, готовясь принять участие в перевороте, стал держать в своем сейфе шутовской план («Элементарное наставление», по словам Чуянова).

Нет, до его ареста в июне 1937 г. там находился план настоящий, где все подробно было расписано: как и в каком порядке отнимать власть у сторонников Сталина.

Но когда заговор Тухачевского рухнул, настоящий план он тут же изъял из сейфа, уничтожил его или куда-то припрятал. А вместо него положил в сейф «филькину грамоту» — «план», изготовленный наспех, за один день, глупость которого так и бросалась в глаза. Чуянов, так как он являлся лицом такого же ранга, хорошо знал, что подобного рода планы (да еще в Сталинграде, с его танковым заводом, а не где-то в провинции!) так не составляются.

Наличие этого смехотворного «плана» в сейфе Смородина, первого секретаря обкома, говорит в высшей степени против него и подтверждает наличие заговора Тухачевского, в котором принимали участие многие партийные и профсоюзные работники, работники НКВД и т.д.

ГЛАВА 17. УЖАСНОЕ ЗАСЕДАНИЕ ВОЕННОГО СОВЕТА ПРИ НАРКОМЕ ОБОРОНЫ

(1— 4 ИЮНЯ 1937 Г.)

Чрезвычайные события, связанные с опасным заговором, раскрытым НКВД, разворотили весь Наркомат обороны, словно муравейник. К открытию заседания было уже арестовано до 400 человек военачальников, 20 человек из 108, входивших в настоящий Военный совет.

В связи со сложностью ситуации заседание было объявлено расширенным и на него пригласили дополнительно 116 военных работников — с мест и из центрального аппарата. До начала работы всем участникам роздали копии протоколов с показаниями Тухачевского, Якира, Уборевича и их арестованных единомышленников. Показания были таковы, что волосы становились на голове дыбом.

Положение самого наркома перед началом работы выглядело очень затруднительным и двусмысленным: в течение многих лет он всегда стойко защищал людей своего ведомства и особым приказом от 3 февраля 1935 г. установил такой порядок, что арест лиц начальствующего состава (от командира взвода и выше!) дозволялся только с разрешения наркома обороны или его первого заместителя. (Расправа. С. 45.) Много раз имел он разные стычки с Троцким, обвинявшим его в выращивании «бонапартиков». Много раз, защищая своих людей, имел неприятные разговоры с ОГПУ-НКВД.

Еще на февральско-мартовском пленуме ЦК партии в 1937 г. Ворошилов заявлял, что нет оснований для тревоги. «К настоящему моменту, — говорил он, — армия представляет собой боеспособную, верную партии и государству вооруженную силу, отбор в армию исключительный. Нам страна дает самых лучших людей». (Известия ЦК КПСС. 1989, № 4, с. 45.) И, заявляя так, он собирался отстаивать своих людей вместе с Гамарником! За такую линию на него обрушились Молотов и Каганович. И в своем заключительном слове на пленуме Молотов заявил: «Если у нас во всех отраслях хозяйства есть вредители, можем ли мы себе представить, что только там нет вредителей? Это было бы нелепо. Военное ведомство — очень большое дело, проверяться его работа будет не сейчас, а несколько позже, и проверяться будет очень крепко». (Там же, с. 45.)

Наконец, сопротивление наркома тоже было сломлено. Он оказался просто подавлен множеством признательных показаний арестованных командиров всех степеней, которые регулярно присылались ему, оказался не в силах опровергнуть их.

Он сам признался позже, на февральско-мартовском пленуме ЦК партии, в трагичности своего положения: «Частенько бывают у меня разговоры с „органами“ т. Ежова в отношении отдельных лиц, подлежащих изгнанию из Красной Армии. Иной раз приходится отстаивать отдельных лиц. Правда, сейчас можно попасть в очень неприятную историю: отстаиваешь человека, будучи уверен, что он честный, а потом оказывается, он самый доподлинный враг, фашист». (Расправа. С. 46.)