САКУРОВ И ЯПОНСКАЯ ВИШНЯ САКУРА - Дейс Герман Алибабаевич - Страница 137

 А сны ему снились всё про ту же Сакуру, с упорством дорожного катка показывающие ему начало и конец мира, но в разных вариациях. То начало мира приурочивалось к явлению ангелоподобных драконов, затевающих хоровод вокруг Аматэрасу, то Сакура в очередном сне вырастала до размеров корабельной сосны, то Дзимму начинал обсаживать символическое дерево полезными корнеплодами. Затем с тем же упорством со всех четырёх концов света, но разными составами от карликовых циклопов до гигантских злыдней, на зарождающийся мир начинали двигаться силы первозданной тьма. Циклопы крушили всё подряд своими огромными не по росту сапожищами, злыдни, чей вид не поддавался внятному описанию, бессовестно мочились на новорождённые горы, леса и долы кислотной мочой. И Константин Матвеевич просыпался в холодном поту, проклиная своё умеренное пьянство.

 «Что, брат, хреново?» - ехидничал домовой, путаясь под ногами во время утреннего кормления поросят и приготовления собственного обеда.

 «Как ты меня достал!» - в сердцах восклицал Сакуров и освежался очередным стаканом водки.

 Затем пришла пора гнать самогон, и Сакуров снова чуть не сгорел, пробуя первач. Но он загодя запасся кефиром и не сгорел.

 «Блин, как бы бросить пить? - с тоской думал он, валяясь вечером на тахте напротив телевизора, имея возле тахты литровую бутылку самогона и трёхлитровую банку с солёными огурцами. – А то ведь сплошная белая горячка…»

 «Пойди, закодируйся», - советовал Фома, сидящий рядом на собственной сказочной табуреточке и починяющий игрушечные валеночки.

 «Что я, дурак, платить аферистам за то, во что не верю?» - огрызался Сакуров.

 А по телевизору показывали всякую дрянь. Причём по всем каналам. Каждые пять минут можно было посмотреть не то рекламу карамели от отечественного производителя, не то подгузников от «Baby dry». Ещё крутили кино про агента 007 и новости про Лужкова, обещающего сделать Москву самым лучшим городом мира сразу после того, как он разберётся с незаконной приватизацией гостиницы «Балчуг», переименует Москву в Moscow-city и станет её бессменным мэром с неограниченными полномочиями. Рядом с упырём Лужковым мелькала новая восходящая звезда российской политики, Владимир Путин. Тот ничего не обещал, перед каждым русским словом говорил «мня-мня (165)», но выглядел при этом более многообещающе, нежели Юрий Михайлович, чьим оригинальным лицом и волчьими повадками в любой приличной стране пугали бы непослушных детей.

 Сакуров бросил пить перед старым Новым Годом. Случилось это после очередной попытки снять в их деревне старинные медные провода. Снимать приехали цыгане на санях. Вместе с ними был один русский красавец-богатырь. Сначала приехавшие ободрали алюминиевую обивку на гараже покойного Алексея Семёновича, затем стали выламывать кусок чугунного рельса из сарая Гриши. Сакуров был в деревне один и, как всегда, в среднем хмелю. Услышав шум, он взял Жоркин обрез и вышел на улицу. Подошёл в мародёрам и закурил. Те приняли Сакурова во внимание и продолжили свои дела: трое цыган вытаскивали рельс, один с богатырём стали ладить стремянку к столбу.

 Сакуров докурил, прицелился и всадил заряд мелкой дроби в задницу богатыря. Потом из второго ствола хлопнул по лошади. Лошадь встала на дыбы, опрокинула сани с металлическим хламом и рванула из деревни.

 «Ну, дядя, молись Богу!» - зашумели цыгане, доставая ножи.

 Сакуров молча вставил в стволы по гильзе и наставил обрез на мародёров.

 «Ребята, это картечь», - сказал он и так посмотрел на цыган, что те молча подхватили скулящего богатыря и погнали прочь из деревни.

 «Всё, я или пью, и меня когда-нибудь пришьют пьяного, или я завязываю и работаю на эмиграцию из этой паскудной страны», - подумал тогда Сакуров и вылил остатки самогона в помойную яму.

 Два года, обещанные Жоркой до момента подорожания гаража, купленного на Сакуровские деньги, прошли, как кошмарный сон. Константин Матвеевич по случаю распродал телевизор с холодильником и магнитолой, сдуру купленные за нехилые деньги. Он как зверь вламывал в огороде, а пять месяцев в году, когда дачники разъезжались, почти не спал, охраняя своё добро в виде хрюкающего поголовья. Иногда к нему на подмогу приезжал Жорка, и тогда Сакуров мог смотаться по своим делам не то в Москву, не то в Рязань.

 «Ну, как, почём нынче наш гараж?» – постоянно спрашивал он Жорку.

 «Подождём ещё, - огорошивал его Жорка. – А что, ты куда-нибудь спешишь?»

 «Я от Петьки письмо получил, - признавался Сакуров. – Говорит, что поможет устроиться у него в Черчилле (166), однако если у меня будут свои деньги на перелёт до Оттавы и тысяч пять штатовских долларов на первое обзаведение. И ещё велел обрезаться в синагоге, взять справку на предмет иудейского происхождения и выучить английский».

 «Всего-то делов, - ухмылялся Жорка. – Ну, английский, ты, положим, выучишь, но как быть с обрезанием и справкой? Это наш батя может за четыре доллара (167) окрестить даже обезьяну из зоопарка, а с раввином такие штуки не проходят. И вообще: далась тебе эта заграница?»

 «Нет, подыхать мне здесь прикажешь! – начинал злиться Сакуров. – Тебе хорошо: ты рядом с Москвой живёшь, где денег на пропитание всегда добыть можно. И тебе не страшно, если деревню спалят, так как запасная хаза у тебя есть. А мне куда деваться изволишь? Раньше я бы в любом портовом городе легко нашёл бы и работу, и койку в общаге. А теперь? А теперь мне или в бомжи, или с раввином по-хорошему договариваться, или вешаться…»

 Английский Сакуров выучил. А вот с раввином договариваться не пришлось. Константин Матвеевич заработал ещё полторы тысячи долларов и деревню таки обесточили: сначала металлисты сняли провода на дальнем подходе к Серапеевке, потом попытались сунуться в деревню. Сакуров вызвал по сотовому телефону Жорку и, когда тот прибыл, поехал хлопотать насчёт света в город. Там его посылали в разные места и, наконец, выяснилось, что такой деревни, как Серапеевка, вообще не значится ни в каком-то земельном кадастре, ни в каком-то электрическом реестре.

 «Как же не значится, - изумлялся Сакуров, - а за что я тогда каждый год плачу деньги по графам «земельный налог», «вспомогательные коммуникации» и «природные ресурсы»?

 «А куда вы платите?»

 «В сельсовет!»

 «Так туда и идите со своей проблемой».

 «Так я оттуда и начинал!»

 «Ничем не можем помочь. Вот разве что за свой счёт…»

 «И сколько это будет стоить?»

 «Ну, если с заменой столбов, которые тоже спёрли, это будет…»

 «Спасибо, я подумаю».

 «А вот вы ещё можете обратиться к железнодорожникам, потому что их линия проходит рядом с вашей деревней»

 «Выходит дело, вы знаете, о какой деревне речь?! Несмотря на отсутствие какого-то педераста с каким-то маэстром?!!» – начинал беленеть Сакуров.

 «Вот ругаетесь вы зря, - урезонивали Сакурова электрические служащие, - поскольку у нас здесь культурное учреждение с образованными людьми, а не пивнуха с авторитетным барменом и безработными колхозниками. Но к железнодорожникам обязательно зайдите, хотя у них такие же работы стоят дороже нашего, потому что ихним министерством рулит деревенский крохобор Аксёненко (168), а нашим акционерным обществом – почти городской интеллигент Чубайс (169)».

 Поняв, что света ему не видать так же, как всей стране – светлого капиталистического будущего, Константин Матвеевич раздобылся керосиновой лампой, купил канистру горючего к ней и несколько электрических фонариков. Потом, чтобы не отстреливаться от наглеющих металлистов, сам снял провода и, пока Жорка сидел в деревне, отвёз их в приёмку. Затем Константин Матвеевич порезал свиней, закоптил мясо и выручил ещё тысячу долларов. Весна как раз начинала бренчать капелью за окном, на носу замаячили пахотные дела с посевными хлопотами, а Жорка устроился на работу курьером возить большие суммы денег. С каждой суммы ему платили два процента, и у бывшего интернационалиста выходило нехило. Потом он грохнул в чужом районе какого-то наркодилера, забрал у него пистолет Стечкина (170), всю дневную выручку и приехал в деревню.