САКУРОВ И ЯПОНСКАЯ ВИШНЯ САКУРА - Дейс Герман Алибабаевич - Страница 124

 «А я помню, как в Лопатино немца ждали! – поддержал военную тему Семёныч. – Меня тогда по малолетству в деревню на лето к тётке отправили, а потом война, отца со старшим братом мобилизовали, мать с тремя сёстрами в Москве, ну, думает, пусть сынок в деревне остаётся. Вот я сижу у тётки, гусей караулю, осень, в общем, и, гляжу, сельсоветчики с председателем на одной кобыле и двух меринах в Желтухинский лес подрали. Они – в лес, а я – домой к тётке. А напротив тёткиного дома, если кто помнит, стоял дом Егора Колотовкина, который председатель сельсовета и в Желтухинский лес удрал. И вижу я, как к его дому подходит местный колхозный пекарь, дядька Блинок. В руках берданка, за поясом – топор. Ну, говорит он бабе Колотовкина, сама добро отдашь, или силу применять надо? А та как стояла с платком, которым мужу махала, так и остолбенела. Ты, чё, грит, Вася, белены объелся, аль угорел с работы? А Блинок: и ничего, грит, не объелся, а так как власть теперь меняется, то гони своё добро новому её представителю. Да какой же, говорит, ты представитель, если немцы пока ещё возле Павелеца на своих танках буксуют. А такой, грит, да как бабахнет из своей берданки, да как гаркнет «Хайль Гитлер!»

 «Забрал?» - кратко поинтересовался Жорка, наполняя стаканы самогонкой Сакурова.

 «Забрал! – взмахнул руками Семёныч. – Потом он секретарское добро присовокупил и ещё двух других коммунистов, которых раньше на фронт забрали…»

 Семёныч быстренько треснул свой стакан, заел бутербродом с салом и дорассказал историю про Блинка.

 «Потом немцы, когда пришли в Лопатино, его первого повесили за связь с партизанами. То есть, донёс на него кто-то, что он это самое…»

 «Иди ты! – ахнул Сакуров. – А что, здесь и партизаны водились?»

 «Да, тут их целая армия была, - горделиво выпятился Семёныч. – А я у них был связным…»

 «Ври больше, - сказал Жорка, закуривая сам и угощая Варфаламеева. – Немцы посмотрели, какая здесь дыра, и через месяц после оккупации Угаровского района всей кодлой свалили на Волгу».

 «Нет, ну чё он всё портит?! – стал заводиться Семёныч. – Нет, вы лучше держите меня, а то я за себя не отвечаю!»

 За зиму Константин Матвеевич поправился на пять килограммов и разбогател ещё на четыреста пятьдесят долларов. Он сделал ремонт «фольксу», перестелил доски в спальной, купил кой-какую одежду. Долларов сто ушли на подарки жгучей блондинке и её детям. Последнее время блондинка стала просить Сакурова отвезти её в Москву с целью посетить тамошний не то ночной клуб, не то недавно открывшийся Макдоналдс. Но к тому времени Константин Матвеевич реализовал все яблоки, припасенные с осени, и делать ему в Москве до следующих поросят было нечего.

 А ещё зимой на него наехали местные менты. Кто-то грабанул один за другим три магазина в районе, и менты шарили по округе. Так они заглянули в Серапеевку. В то время в Серапеевке случился Мироныч, и менты первые зашли к нему. И Мироныч, не мудрствуя лукаво, показал на Жорку и Сакурова, как самых подозрительных. В общем, пришлось устраивать внеплановую вечеринку, на которой присутствовал и Мироныч.

 «Костя, миленький, а что я мог им сказать? – объяснялся пьяненький старый мерзавец, глядя на Сакурова ясным взором. – Жорка известный профессиональный убийца, потому что за так раньше ордена не давали, а вы тут без году неделя, поэтому откуда я знаю, можете вы подломить магазин или нет? Вот я и решил проявить партийную бдительность… На всякий случай…»

 «Голову бы тебе оторвать, - подсказал Жорка, - на всякий случай…»

 «Вот именно», - подумал Сакуров, подливая ментам первача из неприкосновенных запасов.

 «На изготовление самогона лицензия есть?» - цеплялись менты.

 «Нету».

 «Литр с собой»

 «Договорились…»

 Летом всей деревней били Жукова, пойманного на воровстве молочного алюминиевого бидона у вековух.

 «А ещё бывший коммунист!» - приговаривал Семёныч, пиная поверженного ворюгу.

 «Все теперешние воры – бывшие коммунисты», - поддакивал Гриша. Он привёз жену в деревню, ходил за ней, как за малым ребёнком, и пахал на огороде, как угорелый. Пенсия у Гриши была маленькой, а лекарства для жены кусались, чем дальше, тем больней. В целях экономии Гриша делал уколы жене сам и продолжал запивать нахаляву так, что по утрам у него тряслись не только руки, но и всё остальное туловище с головой в придачу. Однако Гриша не пропустил ни одной охоты и рыбалки, поэтому выпивающие в компании с ним односельчане иногда закусывали карманными карасями или жилистыми от перелётной жизни утками.

 В начале лета Сакуров насмерть поругался с вековухами, которые задолбали его своей простотой, швыряя сорняки и остальной мусор на его участок. Затем привалила учительница с внуком. Внук отъел за истекший календарный период приличную харю и даже не поздоровался с Сакуровым.

 «Он теперь у нас в Англии живёт, - извиняющимся тоном объясняла потом учительница, - занимается верховой ездой, как вторая супруга нового мэра Москвы, и большим теннисом, как Борис Николаевич. По-русски он теперь совсем не говорит. Представляете, каково мне? Ведь я преподаю физику с математикой…»

 «Сочувствую», - бурчал Сакуров и норовил отделаться от старой грымзы, но не тут-то было.

 «Костя, вы бы меня очень выручили яйцами, салом, картошкой и хлебом, который я забыла купить вчера в городе».

 «Извините, я опаздываю на приём к японскому императору, а у меня ещё парадное кимоно не глажено», - грубо пресекал поползновения старой грымзы Сакуров и уходил спать.

 Потом к учительнице приехал её сват со своей академической супругой. Супруга валялась в гамаке, а сват с внуком ещё с вечера стали собираться на рыбалку. Сначала Сакуров хотел предупредить гостей о неприятности, поджидающей их с внуком учительницы там, где они собирались рыбачить, но потом, памятуя презрительное к себе отношение, передумал. Вот и пошли сват с внуком в тот единственный заповедник, который недавно приватизировал глава местной администрации. Вернулись оба спустя самое непродолжительное время без рыбы и удочек, внук убрался в бабкину избушку, а сват прилёг на раскладушку возле гамака и долго жаловался своей супруге на нелицеприятное с ним обращение каких-то хамов, не пустивших его с внуком поудить рыбу на какой-то занюханный пруд.

 «Ты же знаешь, Гертруда, что я, как заядлый рыболов, не могу пропустить ни одного удобного водоёма, чтобы не добыть семье на завтрак свежей рыбы! – обиженно визжал преуспевающий столичный адвокат. – Мы кушали красноглазую плотву из Женевского озера, разнопёрых окуней из Балатона, полосатых карликовых пескарей из Лаго-Маджоре (145), и нигде никто не запрещал мне ловить рыбу! А тут, в этой Богом забытой дыре, какое-то хамло велит мне сматывать удочки и убираться подобру-поздорову только потому, что какое-то другое хамло приватизировало их местный пруд! А когда я отказываюсь, мне грозят оружием, забирают наши снасти и обещают спустить собак, если мы сами не уберёмся!»

 «Пожалуйста, тише, Славик, - низким голосом увещевала заядлого рыболова его академическая супруга, она же аферистка из «Внешакадембанка (146)», - тебя вся деревня слышит…»

 «Пф-ф! – презрительно пыхтел Славик. – Пусть слышит и знает, что это хамло у меня ещё попрыгает! И пусть только попробуют не вернуть мне моих удочек!»

 «Вернут, как же! – мысленно злорадствовал Сакуров, с наслаждением перекуривая на виду столичной пары. – Тут тебе не Женевское озеро, тут своих крохоборов, охочих до красноглазой плотвы, довольно».

 Вот так, за склоками, трудами, пьянками, короткими перерывами на отдых и постоянными мыслями, поскакало вперёд время. Сакуров продолжал не пить, он избегал пьянок, отвлекающих его от трудов праведных, но не пропустил ни одной, способной помочь ему скоротать время во время хворей, когда домашние дела валились из рук, или сильной непогоды, когда из избы не стоило высовывать носа даже за дровами. Ещё пьянки выручали в такие периоды вялого времяпрепровождения, когда наступал ранний зимний вечер, скотина была покормлена, а во всём районе – в целях экономии электроэнергии – отключали свет.