САКУРОВ И ЯПОНСКАЯ ВИШНЯ САКУРА - Дейс Герман Алибабаевич - Страница 113

 Жорка снимал с бидонов разное наваленное барахло, поднимал крышку и пробовал брагу.

 «Ну, как?» – пускал слюну вечно страждущий Варфаламеев.

 «Через пару дней можно гнать», – авторитетно пообещал Жорка.

 «Ну, а сейчас по кружечке полуфабриката», - предлагал Семёныч.

 «Хрен вам, а не по кружечке! – рычал Сакуров и доставал из загашника две последние пол-литры. – Если вы сейчас начнёте по кружечке, то через два дня мне уже гнать будет нечего…»

 «А давай мы тебе стиральную машину притащим?» – загорелся Семёныч.

 «Так тебе Петровна даст стиральную машину, - злорадствовал Сакуров. – Забыл, что ты теперь с хозяйкой живёшь?»

 «Ладно, пошли освежаться», - закрыл прения Жорка.

 «Только учтите! – крикнул вдогон Сакуров. – С выгонки ваших будет только два литра, ни каплей больше!»

 «А остальное?!» - дружно возмутилась троица.

 «Остальное – на дело!» - твёрдо сказал Сакуров и сам поверил в то, что сказал. То есть, он решил твёрдо стоять на своём и большую часть горячительного продукта собственного приготовления оставлять себе, потому что не хотел расстройства налаженных отношений с известным коллективом, каковая налаженность железно зиждилась на самогонной базе. А ещё Сакуров почувствовал в себе некий бизнесменский стержень, способный подвигнуть его на конфронтацию – в интересах дела – с односельчанами. Сакуров, ощущая в себе данный стержень, очень собой гордился. Больше того: его стала одолевать гордыня, от чего глупый бывший морской штурман начинал верить в удачу, как в спутницу всякого упорного труженика. Но, не успевал он, как следует, в неё поверить, как она снова начинала его мытарить.

 Скорей всего, Константина Матвеевича просто сглазили. Причём так знатно, что только любо – дорого. И, когда Сакуров приехал после выгонки самогона «покупать» новую партию молока, он сначала наткнулся на охрану, а только потом обнаружил страждущий персонал.

 «Дай ему денег! – посоветовал на ухо благодетелю выскочивший из фермы «бригадир». – Он, зараза, непьющий!»

 Охрана, здоровенный дядя из кавказских беженцев, действительно в рот не брал. Но брал на лапу бумагой и нехило. Глядя на него, стали просить бумагу и остальные члены коллектива.

 «Вот сволочь! – опять ругался и опять про себя Сакуров. – Ведь эдак себестоимость моего сыра вырастет до такого расстояния, что перекроет всю мою хилую прибыль. А не повысить ли и мне цену?»

 Подумав так, Сакуров тотчас посмеялся над этой мыслью, так как железно не верил, что Гиви Вахтангович, как бы хорошо он не относился к своему «земляку» за сто пятьдесят процентов навара, откажется хотя бы от десяти из вышеупомянутых понятно чего в пользу бедного труженика Сакурова.

 Дальше – хуже.

 Новый хозяин бывшего совхоза порезал уже половину оставшегося дойного стада, а Сакуров был пойман с поличным милиционерами, когда вывозил с фермы очередную порцию молока. Милиционеры взяли пятьдесят долларов, бутылку самогона и обещали никому ничего не говорить, но когда Константин Матвеевич снова приехал за молоком, его поджидал сам новый хозяин теперешнего акционерного общества. Он отечески пожурил Сакурова и предложил оплачивать приобретаемое незаконным путём молоко в акционерной кассе.

 «А так как вся бывшая совхозная бухгалтерия на переучёте, - ласково увещевал новый, - то вам лучше всего платить прямо мне».

 «Хорошо», - согласился бывший морской штурман, прикинул дебет к кредиту и решил избавляться от сотрудничества с наидобрейшим Гиви Вахтанговичем.

 «А что? – думал бедный частный предприниматель Сакуров. – Найду какой-нибудь рынок в ближнем Подмосковье и буду толкать свой сыр вместе с остальными овощами – фруктами напрямую потребителям без посредничества дорогого батоно (107) Гиви…»

 В общем, Гиви Вахтангович остался очень недоволен. Также первое время выказывали своё недовольство охрана и персонал, которых Сакуров первое же время пытался обнести причитающимся. Он пытался, законно апеллируя обнаглевшим соотечественникам тем фактом, что полностью и с лихвой рассчитывается за молоко с самим хозяином, но соотечественники продолжали выказывать недовольство, а потом открыто пошли на всяческие демарши и начали строить разные козни. И, когда Константин Матвеевич приезжал снова, его первый начинал разводить охранник, требуя какого-то специального пропуска на охраняемую территорию.

 «Да какой ещё на хрен пропуск?! – надрывался Сакуров. – Мне хозяин сказал, чтобы смело ехал, и смело брал причитающиеся мне сто литров!»

 «Мне никто ничего не говорил, – упирался охранник, – поэтому предъявите пропуск».

 «Да где я его возьму?»

 «Ну, этого мне знать не положено», – умывал руки охранник.

 «Десять долларов вместо пропуска сгодится?» – беленел бедный частник.

 «Сгодится», - уступал охранник.

 «Чтоб ты подавился!» - в сердцах думал Константин Матвеевич и въезжал в ферму. Он знал, что телефона здесь ещё не придумали, да и сам хозяин, получив с покупателя деньги, слинял в Рязань. То есть, образумить охреневшего охранника было никак и некому

 Когда же Сакуров подъезжал к дойке, вторым на него наезжал «бригадир».

 «Молоко как будем брать? – спрашивал сиплым от недопохмелья голосом мордастый новоявленный акционер. – На халяву или по-божески?»

 При этом он недвусмысленно посматривал через плечо на два ряда по три молочных бидона. Бидоны в одном ряду сверкали чистотой и были плотно закрыты, бидоны в другом ряду стояли открытыми и выглядели так, словно их в натуре обосрали сразу после того, как налили туда молока.

 «Да на тебе, чтоб ты треснул!» – орал Сакуров, бесясь от собственного бессилия.

 «И коллективу не мешало бы за труды», - напоминал бригадир, и Сакуров, глянув на хмурые рожи членов коллектива, выдавал и им.

 «Чёрт с вами, – кряхтел бедный бывший морской штурман, - а то ещё подсыплете какой-нибудь дряни, не поддающейся анализу…»

 «Да что мы, звери какие», – добрел коллектив, а Сакуров «заправлялся» и отваливал, на ходу прикидывая новую цену своему новому сыру.

 «Да какие вы звери, - думал на ходу Сакуров, - нормальные русские люди…»

 Надо сказать, последнее время Константин Матвеевич стал много думать. Наверно потому, что бросил пить, и мозги, не напрягаемые зависимыми мыслями на тему их специфического освежения известно чем, а также сопутствующими думами и фантазиями, искали себе хоть какую отвлекающую занятость. И нет бы, им напрягаться на предмет какой-нибудь натурфилософии (108), метафизики (109) или прикладной лингвистики, пытаясь объяснить без помощи базовых знаний существование таких феноменов, как синтез, синкретизм (110) и силлабо-тоническое стихосложение с элементами нетрадиционной речи, так нате – подавайте им (мозгам) эту повседневную сраную действительность с её нелицеприятными персонажами, экономическими предпосылками и мрачными прогнозами по итогам отчётной финансовой деятельности в свете очередного секвестра бюджета и неунывающих темпов инфляции.

 «Это не жизнь, а сплошная каторга, - страдал от постоянных раздумий бывший морской штурман, мотаясь по делам, упираясь с дровами и поросятами, ругаясь с Миронычем и персоналом остаточного дойного стада, толкаясь в очереди у дверей в пункт санэпидемнадзора на Болшевском (111) бывшем колхозном рынке, а также выклянчивая у администрации рынка, одного пузатого азербайджанца и двух его дальних родственников место поудобней для реализации своего товара, - и какого хрена я в своё время вплавь не слинял в Турцию? Нет, ей-Богу, это я смог бы сделать легче, чем кантовался когда-то от Сухуми до Рязанской области. А если бы я смог раздобыться яликом, да я бы… Эх!»

 И Сакуров, с грехом пополам реализовав свой товар и возвращаясь в деревню, представлял себе сидящим в тени какого-нибудь стамбульского минарета и торгующего просроченным шербетом для дураков русских туристов, потянувшихся из новоявленной демократической России в бывшую Малую Азию за экзотикой.