САКУРОВ И ЯПОНСКАЯ ВИШНЯ САКУРА - Дейс Герман Алибабаевич - Страница 105

 «Хорошенькое дело – резать, - прикидывал бедный вынужденный переселенец, сидя на крыльце и выкуривая последнюю перед сном сигарету, - если эта сволочь уже как член семьи…»

 Да, козу ему было жаль заранее, но он понимал, что не сможет её держать только из-за одной к ней привязанности. Впрочем, учитывая мнение кота, двух кошек и двух их котят, коза могла сгодиться в хозяйстве и в её яловом состоянии, потому что даже в таком состоянии она стабильно давала полтора литра очень вкусного молока ежедневно.

 «М-р-р», - поддакивал кот, пристраиваясь рядом с хозяином.

 «Да пошёл ты, - бурчал Константин Матвеевич, - тебе молока, а мне – её душераздирающие вопли каждый божий месяц и очередной поход к козлу, который, кстати, денег стоит?»

 Да, за услуги козла приходилось платить, а так как инфляция не стояла на месте, то и козлы дорожали. В смысле, дорожали их услуги специфического свойства.

 «Так что ты извини, коза, - слезливо думал бывший морской штурман, окучивая картошку на виду у «кормилицы», привязанной возле лесопосадки, - но осенью мы с тобой расстанемся…»

 В это время сводный хор односельчан и пастухов из Лопатино чувствительно выводил песню, опять же, от первого лица про вишню, расцветающую за окном, и луну, показывающуюся из-за далёкой тучки. После явления луны из-за вышеупомянутой тучки первое лицо начинало сетовать на безрадостное времяпрепровождение в гнусном одиночестве. В то время как счастливые подруги разбрелись под покровом наступившей темноты таки попарно (89). В смысле, с женихами, потому что в те времена, когда писалась данная песня, сейчас чувствительно выводимая сводным хором известно кого, про лесбиянок ещё не знали. В смысле, про них не знали в отсталом тоталитарном Советском Союзе, в то время как по остальному свободному миру лесбиянки (равно как и гомосексуалисты) разгуливали вовсю, имели свои профсоюзы и даже баллотировались в депутаты парламентов отдельных, особенно высокоразвитых капиталистических стран.

 «Хорошо поют, сукины дети, - одобрительно думал бывший морской штурман, забрасывая подрастающим свиньям корм, - особенно у Мишки хорошо выходит… Да и Жорка тоже силён…»

 Управляясь с хозяйством и огородом в трезвом виде, Константин Матвеевич нет-нет да и ловил себя на мысли присоединиться к пьянствующим односельчанам или к ним же, но в сводном составе с пастухами или другими сельскими тружениками, забредавшими на огонёк. В смысле, на посошок. Точнее, на то, что наливалось по поводу посошка, до него и ещё раньше.

 Короче говоря, в пастушеской будке на северной околице Сераеевки случались всякие деловые люди, промышлявшие не то навозом, не то сеном, не то ранними грибами. Все они оказывались или дальними родственниками пастухов с серапеевцами, или близким знакомыми их же, или просто знакомыми знакомых.

 Иногда, правда, случались и тёмные личности. Таких сначала тоже поили, но потом, если выяснялось, что незнакомец держит за пазухой камень в виде желания чего-нибудь спереть у деревенских, такую личность всем миром били и изгоняли за пределы Серапеевки. Если же у кого-то из односельчан доставало азарта побегать на свежем воздухе и поулюлюкать, то данную вороватую личность изгоняли далеко за пределы окрестностей Серапеевки.

 Иногда, правда, неизвестные даже дальним знакомым забредавшие на смазку для посошка личности получали по костям вовсе не из-за известного камня за пазухой, а только потому, что мало ли что кому из пьющих серапеевцев или пастухов могло помниться?

 А однажды к пьющим по какому-то очень важному поводу сводному составу известно кого примостился один коробейник. Он торговал всякой отравой от всяких вредителей, представился сотрудником местной санэпидемстанции, а сверхурочную работу в виде коммивояжера на близкие дистанции объяснил тем, что последние полгода получает зарплату натурой.

 «Это понятно, - соглашались деревенские, - покажи товар-то!»

 «Да с нашим удовольствием!» - суетился подогретый коробейник.

 Константин Матвеевич, заслышав о специфике деятельности очередного гостя компании пьющих односельчан, решил проявить интерес и подошёл к известной будке.

 «О, какие люди! – запел добряк Мишка. – А ну-ка, штрафную!»

 «Нет», - твёрдо возразил Сакуров.

 «Молодец, Константин!» - не очень твёрдо одобрил Варфаламеев.

 «Вот тута от колорада полный набор, - выкладывал в это время свой товар догнавшийся на халяву коммивояжёр, - а вот тута от прочих грызунов с тараканами. Средства всё сертифицированные, у каждого отмечен срок годности, а также имеется паспорт с гарантией качества…»

 «Что ты всё врешь, падла! – первым (впрочем, как и всегда в подобных случаях) стал заводиться Семёныч. – Да эта отрава от колорада даже не пахнет ни чем…»

 Семёныч, понюхав открытый пузырёк с какой-то жидкостью, пробовал её на вкус и сплёвывал.

 «…И вкус у неё даже ничем не горчит, так какая это на хрен отрава?!» - шёл на обострение конфликта одноглазый ветеран столичного таксопрома и оглядывался на собутыльников.

 «Да, брат, галантерея-то твоя с гнильцой, - подзуживал Семёныча Мишка, обращаясь таки к продавцу. – А ну-тко, покажь чего от крыс, а то у меня их тьма-а…»

 Сакуров видел, что Мишке отрава от крыс нужна не больше, чем им самим, и пристаёт он к коробейнику потому, что уже прояснил мнимого сотрудника санэпидемстанции и заранее предвкушает потеху.

 «Да, чистой воды аферюга», - мысленно соглашался с Мишкой Сакуров и хотел уйти, но не ушёл, а стал свидетелем вышеупомянутой потехи.

 «Да чево это с гнильцой? – хорохорился коробейник. – А что до крыс, до будьте любезны…»

 С этими словами отмороженный представитель первой волны новых русских коммерсантов доставал рукодельный пакет и показывал желающим какую-то труху, похожую на сгнившие остатки внутренностей обычного пенька.

 «Дик, Дик, поди сюды, - звал Мишка, обмакивая нехилый кус сала в вышеозначенной трухе, - на-ка, родной, поешь…»

 И, пока истекающий голодной слюной Дик заглатывал аппетитный кус, а Мироныч убивался по поводу нецелевого расхода такого ценного продукта, как сало, Мишка хватал Дика за ошейник и привязывал к спинке кровати, на которой сидел.

 «Всё, кранты собачке», - убеждённо заявлял коммивояжер и начинал потихоньку рассовывать товар по карманам.

 «Через какое время кранты?» - ставил вопрос ребром коварный Мишка.

 «Ну, с месяцок ещё помучается», - сообщал аферюга и норовил покинуть будку.

 «Куды!??» - рычал Семёныч, надевал специальные мотоциклетные очки и первый набрасывался на коробейника.

 Эти очки Семёныч держал на случай похожих потех после того, как во время одной из предыдущих потерял свой драгоценный глаз. На поиски глаза ушло пять литров водки и три дня. Теперь Семёныч за глаз не боялся, потому что мотоциклетные очки держались на специальной резинке, а очко со стороны драгоценного глаза было в натуре заколочено железом.

 «Бей его, робяты!» - заливисто голосил Мишка, до этого радушно потчевавший дорогого гостя.

 «Ладно, я пошёл, - бросал на прощание Сакуров и натыкался на добряка Варфаламеева, каковой добряк участие в потехе не принимал. – По случаю какого праздника застолье?» - машинально спрашивал Сакуров и махал в сторону зачинавшейся свалки.

 «Да это Витька грибы продал одной дачнице», - не очень внятно объяснял бывший лётный штурман.

 «Не понял!» - в натуре удивлялся Сакуров, даже близко не представлявший проставляющегося Витьку.

 Варфаламеев закуривал и терпеливо объяснял.

 И прорисовывалась следующая пасторальная картина с индустриальными фрагментами в виде отдыхающего на косогоре после трудового полдня Витьки и буксующей у её подножья новомодной иномарки с какой-то столичной барыней. Данная барыня буксовала-буксовала, материлась-материлась и таки дождалась, когда к её иномарке спустится Витька. И, когда барыня попросила Витьку подтолкнуть машину за пол-литра водка, Витька согласился. Но за две, и не подтолкнуть, а сбегать в деревню за трактором. Барыня согласилась, но водку отдать пообещала только после отбуксировки её иномарки с помощью обещанного трактора.