Танец с драконами - Мартин Джордж Р.Р. - Страница 253

— Он плохой человек, — объявила она тем вечером, вернувшись в Черно-Белый Дом. — У него жестокие губы, подлые глаза и борода как у злодея.

Добрый человек усмехнулся:

— Он такой же, как любой другой, в нём есть и свет, и тьма. Не тебе его судить.

Это заставило ее призадуматься.

— Боги осудили его?

— Некоторые, наверное. Для чего же боги, если не для того, чтобы решать кто из людей хорош, а кто плох? Многоликий, однако, не взвешивает человеческие души. Он дарит свой подарок лучшим из людей так же, как он дарит его худшим. Иначе хорошие люди жили бы вечно.

Хуже всего были руки старика, решила Кэт на следующий день. Она следила за ним из-за своей тележки. Его длинные костлявые пальцы всегда были в движении: скребли бороду, теребили уши, барабанили по столу, дёргались, дёргались, дёргались. Его руки как два белых паука. Чем больше она смотрела на эти руки, тем сильнее начинала их ненавидеть.

— Он слишком много шевелит руками, — сказала она в храме. — Наверное, он полон страха. Дар принесёт ему покой.

— Дар всем приносит покой.

— Он заглянет мне в глаза и поблагодарит, когда я буду его убивать.

— Это будет означать, что ты провалилась. Лучше всего, если он тебя вообще не заметит.

Старик был каким-то торговцем, заключила Кэт после нескольких дней наблюдения. Его торговля, должно быть, была связана с морем, но она никогда не видела его на борту. Он проводил свои дни, сидя в суповой лавке рядом с Пурпурной гаванью. Кружка с луковым супом остывала у его локтя, пока он перетасовывал бумаги и сургуч и говорил резким голосом с вереницей капитанов, судовладельцев и других купцов. Казалось, что он не особо им нравится.

И всё же они приносили ему деньги: кожаные кошельки, набитые золотом, серебром и железными квадратными монетами Бравоса. Старик тщательно пересчитывал их, сортировал и аккуратно раскладывал, подобные к подобным. Он никогда не смотрел на монеты. Вместо этого он прикусывал каждую, всегда левой стороной рта, где ещё оставались все зубы. Время от времени он закручивал одну и прислушивался к звуку, который издавала монета, звонко ударяясь о стол.

Когда все монеты были подсчитаны и попробованы на вкус, старик небрежно писал что-то на пергаменте, ставил свою печать и отдавал капитану. Или же качал головой и швырял деньги обратно через стол. В таких случаях его собеседник краснел и сердился, а некоторые из них бледнели и выглядели испуганными.

Кэт не понимала.

— Они платят золотом и серебром, а он только даёт им писанину. Они что, идиоты?

— Кто-то, возможно. Большинство просто осторожны. Некоторые надеются смошенничать. Однако он не из тех, кого легко обвести вокруг пальца.

— Но что он им продаёт?

— Он дает каждому расписку. Если их корабли захватят пираты или пустит на дно шторм, он обещает выплатить стоимость судна с грузом.

— Что-то вроде пари?

— В каком-то смысле. Пари, которое каждый капитан надеется проиграть.

— Да, но если они выиграют…

— … то проиграют свои корабли, часто даже собственные жизни. Моря опасны, особенно осенью. Без сомнения, не один утопающий капитан нашёл маленькое утешение в этой бравосской расписке, зная, что его вдова и дети не будут нуждаться, — грустная улыбка мелькнула на его губах. — Хотя одно дело подписать такие обязательства, и другое — их соблюдать.

Кэт поняла. Один из них ненавидит его. Один из них пришёл в Черно-Белый Дом, умоляя бога забрать его. Ей было интересно, кто, но добрый человек не собирался рассказывать.

— Не стоит тебе совать нос в такие дела, — сказал он. — Кто ты?

— Никто.

— Никто не задаёт вопросов, — он взял её за руки. — Если ты не можешь это сделать, просто скажи. В этом нет ничего постыдного. Кто-то способен служить Многоликому, а кто-то нет. Одно твоё слово, и я освобожу тебя от задания.

— Я сделаю это. Я же сказала. Я сделаю.

Только вот как? Это уже труднее.

У него была охрана. Двое мужчин, один высокий и худой, другой — низкий и толстый. Они ходили с ним всюду: с момента, как он выходил из своего дома, и до той поры, когда он возвращался ночью. Они следили, чтобы никто не подходил к старику без его разрешения. Как-то раз по дороге домой из суповой лавки в него чуть не врезался шатающийся пьяница, но высокий встал между ними и так резко отпихнул пьянчугу, что тот упал на землю. В суповой лавке низкий всегда пробовал луковый бульон первым. Прежде чем сделать глоток, старик ждал, пока бульон не остынет, — достаточно долго, чтобы охранник почувствовал недомогание.

— Он опасается, — осознала она, — или же знает, что кто-то хочет его убить.

— Он не знает, — сказал добрый человек, — но догадывается.

— Охранники следуют за ним, даже когда он выходит помочиться, — сказала она. — Но он не следует, когда выходят они. Высокий быстрее. Я подожду, пока его не припрёт, зайду в суповую лавку и воткну нож старику в глаз.

— А другой охранник?

— Он медлительный и глупый. Его я тоже могу убить.

— Разве ты какой-то отчаянный рубака на поле битвы, кромсающий каждого на своём пути?

— Нет.

— Хотел бы я надеяться. Ты слуга Многоликого Бога, и мы, служащие Тому, у кого Множество Лиц, дарим его подарок только тем, кто был отмечен и выбран.

Она поняла. Убей его. Убей только его.

Ей потребовалось ещё три дня наблюдений, чтобы придумать способ, и один день — для практики с её ножом-коготком. Рыжий Рогго научил её с ним обращаться, но она не подрезала кошельки с тех пор, как у неё забрали глаза. Надо было удостовериться, что она по-прежнему знает, как это делается. Плавно и быстро, вот так, не мешкать, говорила она себе, и маленькое лезвие выскальзывало из её рукава: снова, и снова, и снова. Убедившись, что всё ещё умеет им пользоваться, она наточила бруском сталь так, что острие мерцало серебристо-голубым при свете свечи. Другая часть была каверзней, но бродяжка ей поможет.

— Завтра я сделаю человеку подарок, — заявила она во время завтрака.

— Многоликий будет доволен, — добрый человек встал. — Кошку-Кэт многие знают. Если её заметят, это может навлечь неприятности на Бруско и его дочерей. Настало время для другого лица.

Девочка не улыбнулась, но порадовалась про себя. Потеряв однажды Кэт, она скорбела по ней. Она не хотела терять ее снова.

— Как я буду выглядеть?

— Уродливо. Женщины будут отворачиваться при виде тебя. Дети будут таращить глаза и показывать пальцем. Сильные мужчины будут тебя жалеть, а кто-нибудь прольёт слезу. Увидевший тебя, забудет не скоро. Пойдём.

Добрый человек снял с крючка железный фонарь и повел её мимо тихого черного бассейна и ряда темных молчаливых богов к ступенькам в задней части храма. Бродяжка присоединилась к ним во время спуска. Никто не разговаривал. Мягкое шуршание туфель по ступенькам было единственным звуком. Восемнадцать ступеней привели их в катакомбы, где пять арочных коридоров расходились как пальцы на руке. Здесь внизу ступеньки сужались и становились круче, но девочка пробегала по ним вниз и вверх тысячу раз, и они не пугали её. Ещё двадцать две ступеньки, и они пришли в подземелье. Туннели здесь были тесными и кривыми: черные кротовины, извивающиеся в сердце великого камня. Один проход закрыт тяжёлой железной дверью. Священник повесил фонарь на крюк, скользнул рукой внутрь своей мантии и вытащил узорчатый ключ.

Мурашки поползли по её рукам. Святилище. Им предстояло спуститься ещё ниже, на третий уровень, к заповедным комнатам, куда допускались только священники.

Три раза очень тихо щёлкнул ключ, пока добрый человек проворачивал его в замке. Дверь беззвучно распахнулась на смазанных маслом железных петлях. За ней оказалось ещё больше ступеней, высеченных из цельной скалы. Священник вновь снял фонарь и прошёл вперёд. Девочка следовала за светом, считая на ходу ступеньки. Четыре, пять, шесть, семь. Она пожалела, что не взяла с собой свою палку. Десять, одиннадцать, двенадцать. Она знала, сколько ступенек от храма до катакомб, от катакомб до подземелья, она даже посчитала их на тесной винтовой лестнице, которая закручивалась на чердак, и перекладины крутой деревянной лесенки, ведущей к двери на крышу и продуваемому ветром выступу снаружи.