Пирамида, т.2 - Леонов Леонид Максимович - Страница 154

В качестве присяжного скептика, по родству терпимо относившегося к причудам старшей сестренки, Егор никогда Дунина ангела всерьез не принимал, а доходившую до Старо-Федосеева изустную дымковскую славу объяснял успехами гипнотизма. Сверх того сорванный с ответственного дела мудрец явился в состоянии естественного раздражения: без присмотра оставленный папаша мог сгоряча на излюбленную темку наболтать короб вольностей – на полсмертного приговора для попа, если в умелых руках!

Прежде всего он занялся удалением нежелательного свидетеля – в тоне, простительном для парнишки, разрываемого на части совместившимися роковыми обстоятельствами.

– Вас, Финогеич, пока вы у себя лежамши, мамаша обкричалась давеча... помнится, дровец принести! – нарочито мятой фразой прогнал он старика, а лишь по его уходе тоном позарез занятого человека осведомился у почтенного ангела о причинах, вдохновивших его на срочное и даже кочевниками невыполнимое предложенье.

Именно ироническая форма повеленья, которую некогда стало оспаривать, ставила Дымкова в необходимость, вопреки взятым обязательствам, выдать историю прошлого своего вызова в Кремль якобы для участия в концерте. То и дело прикладывая палец к губам в обозначение высшей секретности, с раздражающим акцентом чисто ангельского недопониманья излагал он Егору суть надвигавшейся на мир еще неслыханной апокалиптической тучи, а тот, стоя вполоборота к нему с опущенными веками, подхлестывал сквозь зубы – «конкретней, еще конкретней!» Фантастическая невероятность замысла, недоступного самому изощренному воображенью, а прежде всего непроизносимое всуе имя вождя, служили лучшим доказательством достоверности. Много позже и задним числом волевой мальчик подивился однажды запоздалому открытию, что имел дело с настоящим ангелом. А в самый тот момент впечатление от услышанного сравнимо было разве только с корчами ужаленного в пяту – по ним-то сестра и могла составить представленье о масштабах совершившейся катастрофы. С полминуты он раскосо всматривался куда-то в глубь себя, и было заметно снаружи, как обугливает ему внутренность поднимающийся яд. Когда же отрава достигла ума, поведение его стало вовсе невменяемым – всхлипывал всухую, за голову хватался и вязался узлом, словно от желудочной рези – все это беззвучно, чтобы общественное благочиние не всполошить. Пофазно через его отравленный ум проходили звенья обвинительной логики. Подпольному складу взрывчатки с риском утечки в мировую гласность следовало уподобить молчаливое хранение означенных сведений, по невозможности удаления коих из мозга самое хранилище их подлежало растоптанию. Наконец, пусть временное здесь пребывание юридического отныне виновника грядущих бед земных становилось укрывательством величайшего злодея, следовательно – соучастием в похищении сверхгосударственной тайны.

Но оттого ли, что душевное облегченье лучше всего достигается примиреньем с наихудшей развязкой впереди, вдруг описанная психическая судорога прошла у паренька бесследно, кроме исподней, может быть, навечной теперь черноты.

– Послушайте-ка, премногоуважаемый ангел!.. Если только вы не собирались поприсутствовать на параде покойников в вашу честь... – вибрирующим тоном приступил он было к исполнению обязанностей и затем помолчал немножко со стиснутыми зубами, пока не овладел собою. – Словом, это вам, пожалуй, приличнее убираться отсюда, нас увезут потом. Ты уж забирай куда-нибудь с собой свой клад, сестренка, будь умница!

– Хорошо, мы уйдем, – покорно и виновато сказала Дуня.

За ее готовность понести положенную кару он и пожалел девчонку: куда ей было деваться – мыкаться по белу свету все одно что с мертвым телом за спиной?

– Знаешь, Дунька, не серчай... В самом деле лучше тебе погулять с ним на воздухе, пока все в любую сторону не закруглится тут. Попозже приходи к Мирчудесу, как от последнего сеанса разойдутся: у пивного киоска за ящиками. Который не явился, значит, тому и выпала хана. И хоть разок в жизни побудь железная, плакаться к старикам не заходи, а то и силой вас не разорвешь, как сцепитесь в обнимке. Им убегать некуда, никуда и не добегут, пожалуй. Курей под топор с нашеста забирают, чтобы без лишнего шума и трепыхания... так что пускай в неведении до своего вечерочка доживут!

С тоскливым волчьим оскалом он пощурился на чуть отускневшие небеса. «Кабы пару деньков в запасе, чтобы собственным доносом на беглого проходимца в ангельском чине опередить уже катившуюся лавину; может и посчастливилось бы извернуться из-под наехавшего колеса!» По лимиту времени, оставшегося до грозы, исполнение требовалось немедленное, поэтому вместо горестных объятий ограничился мимолетным пожатием холодных и влажных пальчиков сестры да десятком наставлений на прощанье. Прежде всего – сполоснуть в дорогу свое ходячее сокровище, вон у кадушки под дождевым водостоком за углом, чтобы не задержали у ближайшего милицейского поста – глиняный же скафандр его вообще сбросить в ближайшей канаве, поелику на дворе теплынь, а по слухам, ангелы не простужаются. Пока происходило омовенье, брат передал Дуне через окно необходимую ей одежку в предвиденье возможного похолоданья да еще горстку серебряной мелочи на суточные расходы: больше-то и не потребуется, если не удастся придумать нечто в обход судьбы.

– Ну, ступай, будь умница... меня мать зовет. Не робей, авось увидимся!

Так они постояли, держась за руки через окно, когда же Дуня обернулась на холодок внезапной пустоты за спиною, отмытый Дымков, почти падая вперед от спешки, шагал на противоположном краю старо-федосеевской поляны.

– Постойте, не торопитесь, и я вместе с вами! – негромко позвала Дуня в непременном намерении проводить его – сама не зная куда.

У ворот к ним присоединилась собака, движимая скорее любознательностью, чем надеждой.

Отсюда началась их безумная гонка без адреса, лишь бы поскорей кануть от мира с глаз долой. По счастью, никто не повстречался им, пока по пояс в бурьяне пересекали обширный тамошний пустырь. Сразу за ним пролегала захудалая автобусная линия пригородного следования, а Дуне почему-то мнилось – в самую что ни есть дальнюю из дальних даль. Машины там ходили бедные и пыльные, зачастую почти безлюдные и такие редкие, что поговаривали об отмене. Повезло и в том, что на конечную станцию прибежали в обрез к отбытию очередного и, видимо, последнего пред закрытием маршрута, что благоприятствовало сокрытию следов. Попутчиками оказались пронзительного вида колхозница в брезентовом плаще и со спящей девочкой на коленях, которые скоро сошли на остановке по требованию, да совсем бестелесный старец в кепочке, возможно, приезжавший с того света навестить зажившегося в столице свояка. Он тоже пропал незамеченно на проходе мимо укромного сельского погоста с обезглавленной колоколенкой.

По мере удаленья от города расстоянья между станциями возрастали, и на одном, неизвестном по счету перегоне Дуню укачало до той целительной дремоты, когда все становится нипочем. Когда же открыла глаза, то, несмотря на истекшую вечность, вce еще сияла и струилась в окне ничуть не померкшая осенняя краса рощ и перелесков: такой длинный денек выдан был беглецам, чтоб успели управиться до сумерек. И словно в напоминанье о некогда случившемся сбоку, держась за спинку переднего сиденья, тоже клевал носом совсем получужой парень в помятом пиджаке поверх свитера и в такой же бывшей, на лоб съехавшей шляпе. К великому Дунину разочарованию, он не ощущал на себе ее пристального и в ту же минуту недоброго взгляда. Вместо положенного умиленья, как бывает при виде завалившейся за диван сломанной игрушки детства, Дуня испытала лишь гнетущую, с сознанием стыдной неблагодарности тоску от ожидающих ее чисто житейских обязанностей и хлопот о новом Дымкове. Поизносившаяся от посторонних прикосновений вещь была слишком крупна, чтобы присунуть куда-то скрытно от свидетелей или век таскать с собою, а если истребить – только заодно с собою. Правда, вслед за тем вся до горячей щекотки в горле переполнилась щемящей, но уже иной, не прежней жалостью к действительно пропадающему ангелу – все одно, как вон к той бездомной собачонке, что, поминутно поглядывая на автобус, мчалась за ним по обочине от самой городской окраины. Тяготясь наступившим молчаньем и в глаза не глядя, Дуня спросила у Дымкова, имеются ли у него деньги про черный день или, на худой конец, друзья в окрестности – голову приклонить... И уже не хватило совести справиться насчет его дальнейших намерений. В обоих случаях тот отрицательно головой качнул – только и было у них разговору за всю дорогу.