Смерть в «Ла Фениче» - Леон Донна - Страница 33

Чуткий Микеле тут же среагировал:

— Прости, Гвидо, прости, старик. Ну так что мне спросить у папы?

— Были какие-нибудь разговоры про Веллауэра и трех сестер?

— В каком смысле разговоры?

— В любом. Он тогда был женат — не знаю, важно это или нет.

— На той, что покончила с собой? — Стало быть, Микеле не только пишет в газеты, но и читает их.

— Нет. С собой покончила вторая. А тогда он еще жил с первой. Неплохо, если твой отец и об этом припомнит, что сможет. Перед самой войной — тридцать восьмой — тридцать девятый год.

— Слушай, а не натворила она чего-то политического? Гитлера оскорбила, что ли?

— Муссолини. Она всю войну просидела под домашним арестом. Оскорби она Гитлера, ее бы просто убили. Но я хочу знать, какие у нее были отношения с Веллауэром. И, если можно, у ее сестер.

— Насколько это срочно, Гвидо?

— Срочней некуда.

— Ладно. Я виделся с папой утром, ну ничего. Схожу к нему вечерком. Ему будет приятно. Ему нравится, когда просят что-то припомнить — приятно ведь, когда ты еще нужен. Сам знаешь, он любитель поговорить о прошлом.

— Знаю. Кроме него, мне просто даже и не к кому обратиться.

Приятель рассмеялся. Лесть есть лесть, даже когда она — правда.

— Я передам ему, слово в слово. — И отсмеявшись, Микеле спросил: — Так что Веллауэр? — Это был предел, спросить еще откровеннее Микеле не мог себе позволить. Что ж, надо отвечать.

— А ничего пока. В театре в тот вечер было больше тысячи человек.

— Что-то связанное с этой Сантиной?

— Не знаю, Микеле. И не узнаю, пока не услышу, что смог припомнить твой отец.

— Ну ладно. Я тебе вечерком позвоню, после того, как с ним переговорю. Наверное, это будет довольно поздно. Все равно позвонить?

— Да. Я буду на месте. Или Паола. Спасибо тебе, Микеле.

— Не за что, Гвидо. Папа будет страшно горд, что ты обратился к нему.

— Так больше не к кому.

— Так и передам, не волнуйся.

Никто из них не стал уверять, что, дескать, скоро увидимся — обоим недосуг было ехать через полстраны, чтобы повидаться со старым другом. Они лишь попрощались, пожелав всего хорошего.

Закончив разговор, Брунетти понял, что пора идти на квартиру Веллауэра для повторной беседы со вдовой. Он велел передать Мьотти, что вечером на работу не вернется, и, черкнув коротенькую записку, попросил секретаря положить ее на стол Патте завтра в восемь утра.

К вдове маэстро он опоздал на несколько минут. На этот раз его впустила экономка — та самая женщина, что сидела на панихиде одна во втором ряду. Он представился, отдал ей пальто и спросил, нельзя ли потом, после разговора с синьорой, побеспокоить ее несколькими вопросами. Она кивнула — «Si»[44], и проводила его в ту же самую комнату, где он уже беседовал со вдовой два дня тому назад.

Та поднялась и пошла ему навстречу, чтобы поздороваться за руку. Прошедшие дни дались ей нелегко, подумал Брунетти, глянув на ее лицо — под глазами круги, и кожа словно пересохла и загрубела. Женщина вернулась обратно, туда, где сидела, и Брунетти увидел, что рядом с ней нет ничего — ни книги, ни журнала, ни шитья. Видимо, она просто сидела и ждала — может, его, а может, собственного будущего. Усевшись, она закурила, потом протянула пачку ему.

— О, простите, я забыла, что вы не курите, — произнесла она по-английски.

Он сел на то же кресло, что и в прошлый раз, но ломать комедию с записной книжкой не стал и начал напрямик:

— Синьора, позвольте мне задать вам несколько вопросов. — И, не услышав согласия, добавил: — Это вопросы очень деликатного свойства, мне и самому совершенно не хочется их задавать, тем более теперь.

— Но вам нужны ответы на них?

— Да.

— Тогда, боюсь, вам все же придется их задать, Dottore Брунетти.

Ответ не то чтобы ядовитый — просто точный. Он промолчал.

— Так зачем они вам, эти ответы?

— Затем, что они, возможно, помогут мне найти того, кто причастен к смерти вашего мужа.

— А это важно? — спросила она.

— Что важно, синьора?

— Кто его убил.

— А разве для вас, синьора, это не важно?

— Нет. Мне все равно. Он умер, и его не вернешь. Что мне до того, кто это сделал и почему?

— Неужели вам не хочется возмездия? — поразился он, но потом сообразил, что она же не итальянка.

Тряхнув головой, она пристально посмотрела на него сквозь завесу сигаретного дыма.

— О да, комиссар. Мне очень хочется возмездия. Мне всегда его хотелось. Я считаю, что людей следует наказывать за причиненное ими зло.

— Но ведь это и есть возмездие? — не понял он.

— Вам виднее, Dottore Брунетти, — она отвернулась.

Терпение его кончалось, что, видимо, слышалось и в голосе:

— Синьора, я хотел бы задать вам несколько вопросов и получить на них честные ответы.

— Задавайте свои вопросы на здоровье, и я дам вам на них ответы.

— Честные ответы!

— Хорошо. Честные ответы.

— Я хотел бы знать воззрения вашего мужа относительно определенных форм сексуального поведения.

Вопрос привел ее в явное замешательство.

— Что вы имеете в виду?

— Я слышал, ваш муж, в частности, не жаловал гомосексуалистов.

Похоже, она ждала не этого вопроса.

— Да, это правда.

— У вас нет никаких соображений, почему?

Загасив окурок, она откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди.

— Что это, психоанализ? Следующим пунктом вы предположите, что на самом деле Хельмут на подсознательном уровне являлся скрытым гомосексуалом и все эти годы, стыдясь этого, классически ненавидел гомосексуалистов?

Что ж, Брунетти сталкивался с подобным, и не раз, но тут явно иной случай, и лучше будет помолчать.

Она принужденно рассмеялась презрительным смехом.

— Уверяю вас, комиссар, он был вовсе не тем, кем вы его считаете!

О большинстве людей, которых он знал, Брунетти мог бы сказать то же самое. Но помалкивал, — любопытно, что она выдаст дальше.

— Не стану отрицать, гомосексуалистов он не любил. Все, кто с ним работал, имели возможность в этом убедиться. Но вовсе не потому, что втайне опасался подобного в себе самом. Я прожила в браке с этим человеком два года, и уверяю вас, в нем не было ни малейших признаков гомосексуальности. Думаю, он не принимал подобных вещей просто потому, что это оскорбляло его представление о мировом порядке, некую платоновскую идею о назначении человека.

Брунетти случалось слышать и более странные резоны.

— Его неприязнь распространялась и на лесбиянок?

— Да, но больше его все-таки раздражали мужчины — может быть, потому, что они, как правило, не дают себе труда это скрывать. Думаю, лесбиянки его скорее возбуждали. Как и многих мужчин. Но кажется, мы беседуем не совсем о том.

За свою полицейскую жизнь Брунетти случалось беседовать со множеством вдов, многих приходилось и допрашивать, но мало кому из них удавалось так объективно, даже отчужденно говорить о собственном муже. И он силился понять, в чем тут дело — в самой этой женщине или в муже, которого она оплакивает.

— Может быть, о каком-то мужчине — из «голубых» — он говорил с особенной неприязнью?

— Нет, — не раздумывая, ответила она, — Все зависело только от того, с кем он работал в данный момент.

— А он не избегал работать с ними?

— В музыкальной среде этого никак не избежать, их ведь слишком много. Хельмут не любил их, но работал с ними, когда было нужно.

— А скажите, во время работы он обращался с ними как-то иначе, не так, как с остальными?

— Комиссар, я надеюсь, вы не пытаетесь выстроить сценарий убийства на гомосексуальной почве — кто-то якобы убил Хельмута из-за обидного слова или расторгнутого контракта?

— Людей убивали из-за меньшего.

— Это незачем обсуждать, — отрезала она. — О чем вы еще хотели спросить?

Он колебался, стыдясь задать следующий вопрос. Уговаривал себя — он все равно что священник или врач, и то, что ему скажут, дальше него не пойдет, — и знал, что это неправда, что чужая тайна не остановит его, если выведет на того, кого он ищет.