Совсем не Аполлон - Киери Катарина - Страница 24

— Но ты ведь знаешь, что приз вручают автору текста и композитору, — продолжал Стефан. — В прямом эфире и все такое. А потом будет вечеринка. И в газетах напишут.

На вечеринке с кучей знаменитостей, Стефаном и Андерсом Страндбергом. Здорово мы придумали. А что бы подумала Лена, если бы услышала нас? Лена. Она была так далеко. Лена, моя лучшая подруга, стала чужим человеком. Ее строгость, ее склонность осуждать то, что ей не нравится, — наверное, все это я видела и раньше, но не могла и представить, что она и меня так строго осудит…

— Ты много думаешь, да?

Стефан, прищурившись, посмотрел на меня и улыбнулся. Меня подкупала его прямолинейность, приятно было сидеть рядом с ним. Даже то, что его прямота заставляла меня смущаться, было приятно.

— Мне нравятся люди, которые умеют думать, — сказал Стефан.

Получается, он сказал, что ему нравлюсь я. Сказал это, сидя в моей комнате, в моем кресле, у меня дома.

— Ты идешь вечером в библиотеку?

— Чего?

— Я видел, что Андерс Страндберг участвует в какой-то встрече. Что-то про книги.

Точно. А я и забыла.

— Не знаю…

Почему Стефан спросил меня об этом? Неужели мой интерес к Андерсу Страндбергу так очевиден? Неужели Стефан догадался?

— Я хотел сходить. Можем пойти вместе.

Вместе со Стефаном. Пойти с ним в библиотеку субботним вечером. Интересно? Да. Да, очень интересно.

— Хорошая мысль. То есть… конечно, давай пойдем.

Стефан встал с кресла.

— Увидимся там? У библиотеки без четверти семь?

— Да, увидимся.

Я проводила его в прихожую. Он стал одеваться.

— Мне нравится твоя шапка.

— Мне тоже. Нашел ее у дедушки на чердаке.

Он натянул шапку на уши.

— Сороковые годы или что-то в этом роде. Йеспер отказывается идти рядом, когда я ее надеваю.

Я засмеялась.

— А я-то думал, что он мой верный друг и оруженосец. Как я ошибался!

— Может быть, он еще привыкнет.

— Тогда зима должна длиться о-очень долго.

— Надеюсь, так и будет.

— Увидимся вечером.

— Увидимся.

Я слушала кассету Стефана, пока не запомнила мелодию от начала до конца. Три куплета и припев после каждого. Не очень похоже на песню для «Евровидения». Ритм не тот, модуляции в конце нет. В общем, никаких предпосылок для громкого сценического успеха. Я сделала несколько заметок. В голове возникали слова и фразы, но я не пыталась подстроить их под мелодию — пока.

Перед обедом я помылась в сауне. Подливала воду на раскаленные камни, пока не стало почти невыносимо жарко. Будь я на даче, прыгнула бы в прохладное море. Дома можно разве что выйти в раздевалку — она же прачечная — и открыть дверь на улицу, стараясь не показываться в дверном проеме. На даче я не боялась, что меня кто-то увидит раздетой. В городе мне не хотелось оказаться в поле зрения соседей, даже плотно обернувшись полотенцем. Странно, конечно, но ничего не поделаешь.

Я быстро намылилась и включила самую холодную воду, какую только могла терпеть. Вместо моря. Потом долго сидела и ждала, пока сердце снова забьется ровно. Чувствовала себя не только физически чистой, но и душевно — такое бывает только после бани.

Ужин приготовил папа, что случается нечасто. Запеченный сиг и картошка. Он любит готовить рыбу, которую сам поймал. Когда я вернулась из сауны, папа готовил салат. По радио, очень кстати, шла кулинарная передача. Он встретил меня улыбкой.

— Полезно послушать, что они там советуют. Раз уж я затеял возню на кухне.

В кухне царило какое-то особенное настроение: спокойствие, сосредоточенность, добродушие, искренняя доброжелательность.

— Накроешь на стол?

— Конечно. Только оденусь сначала.

Я постояла перед шкафом, решая, что надеть. Хотелось бы что-то красивое, но все же удобное. Чистые джинсы и не совсем застиранный джемпер.

Папа достал тарелки и стаканы. Я расставила их на столе и выдвинула ящик со столовыми приборами.

— Чистых нет, придется мыть, — сказал папа, поливая сига сливками.

Он поставил форму в духовку, а я принялась мыть посуду, с удовольствием вдыхая уютный запах почти готового субботнего ужина.

— Я слышал, у тебя сегодня были гости.

— Да…

Доброжелательность. Добродушная попытка продолжить вчерашнюю беседу, удержать близость. Непривычный разговор.

— Стефан заходил, одноклассник.

Могла бы и подробнее рассказать. Я вытерла посуду.

— Он принес кассету с музыкой, которую сам написал. Я попробую слова написать. Слова песни.

Папа остановился и посмотрел на меня с радостным удивлением:

— С ума сойти. Ты пишешь стихи?

Я разложила приборы на столе.

— Раньше не пробовала. Но с чего-то ведь нужно начать.

Папа кивнул:

— Верно. Всегда с чего-то нужно начинать.

Он поставил на стол кастрюлю с картошкой и открыл духовку, чтобы проверить рыбу.

— Давно Лена не появлялась.

— Угу. Давно.

О Лене я больше ничего не могла сказать. Я встала у кухонного окна, папа посмотрел на меня, словно понимая, что мне нечего добавить.

— Позови маму, скажи, что все готово. Кажется, она лежит с книжкой.

Мама предложила подвезти меня, но я решила одеться потеплее и пройтись пешком. На улице заметно похолодало, я с удовольствием шла по свежему морозу.

Предвкушение чего-то неизвестного приятно растекалось по телу. Зимний вечер, мои шаги, темнота, фонари — я чувствовала, что живу. Интенсивное ощущение самой себя, своего присутствия в мире.

Я ждала встречи со Стефаном. Почему он решил пойти в библиотеку субботним вечером? Потому что был знаком с Андерсом Страндбергом? Андерсом «Стратте» Страндбергом. Или его интересовали книги? Я не знала и не стала спрашивать. Вообще-то я почти ничего не знала о Стефане. Но семья у них была богемная. Может, он знаком с кем-то из тех молодых поэтов, которые будут выступать в библиотеке.

Андерс Страндберг. Стоило подумать о нем, как внутри что-то задрожало. Я гордилась тем, что знакома с ним, взрослым мужчиной, который пишет о книгах и играет на саксофоне. Гордилась тем, что он знаком со мной, хотя это, наверное, громко сказано. Когда человек становится знакомым? Я даже со своей мамой толком не знакома, хотя живу с ней вместе уже почти шестнадцать лет.

На мосту через реку задувал холодный ветер. От него становилось еще холоднее, стыла голова, мороз покусывал щеки. Тепло, наверное, в Стефановой меховой шапке. Она, должно быть, рассчитана на сорокаградусный мороз с ветром. Помню такое только однажды за всю жизнь. В феврале. Необычный был день. Дом потрескивал от мороза, но за окном было тихо и спокойно. Как будто все живое затаило дыхание из уважения к могуществу холода, который мог оказаться смертельным, проникнув в малейшую щелку, в крохотный зазор. Лииса и Мария пришли в школу без шапок. Мы с Леной только покачали головой, глядя на эти два потенциальных менингита. К счастью, обошлось.

Стрелка еще не доползла до без четверти семь, но Стефан уже ждал у библиотеки. Я чувствовала, что щеки у меня ярко-красные.

— Ты шла пешком?

— Да.

— Тебе бы мою шапку.

— Да, я тоже об этом подумала.

— В следующий раз скажи.

Мы вошли. Я отправилась в туалет, чтобы высморкаться и попить воды. В библиотеке было много народу — больше, чем я ожидала. Стулья в несколько рядов, в углу небольшая сцена с микрофоном и стульями для ведущего и гостей. У стоек и сбоку от лестницы горели свечи. Внутри у меня все сжалось от ожидания, пронизывающего воздух.

Среди слушателей были в основном женщины средних лет, хотя встречались и мужчины, и несколько молодых парней и девушек. Мы нашли два свободных стула по соседству, довольно далеко от сцены. Впереди, в двух рядах от нас, я увидела знакомую спину и затылок — и ощутила беспокойство. Ленина мама. Я вытянула шею, чтобы увидеть, кто сидит рядом с ней. Две незнакомые женщины. Две женщины с такими же, как у Лениной мамы, прическами каре. Я украдкой огляделась по сторонам, но Лены не было видно.