Прозрачный старик и слепая девушка - Ленский Владимир - Страница 79

Королевский дворец стоял на площади — создавалось впечатление, что дома благоговейно расступились, давая дорогу этой красоте. Тонкие башенки, витые и стройные, галереи с аркадами, в просветах которых мелькали зеленые садики, маленькие павильоны с полупрозрачными крышами, похожими на воздушные пузыри, — все это теснилось за высокой стеной. В этой стене было сделано множество больших арок, которые в обычные дни закрывались тяжелыми металлическими воротами. Однако в день праздника все ворота стояли открытыми и стена выглядела ажурной — она как бы отсутствовала, и всякий любопытствующий мог увидеть почти весь дворец целиком.

Весь день братья со своим знатным провожатым гуляли по городу. Они забрались на несколько домов-статуй и полюбовались оттуда панорамой столицы, потом обедали в маленькой таверне, где Адобекка хорошо знали и подавали самые лакомые блюда. Вечером Эмери играл на клавикордах, и несколько музыкантов заплатили ему две серебряные монеты за песенку про синюю ленточку, утонувшую в реке.

Главный праздник года происходил ровно в полночь дня летнего солнцестояния. Постепенно город наполнялся тысячами горящих светильников. Повсюду вспыхивали факелы, хозяева домов вывешивали перед входом гирлянды из разноцветных фонариков, выставляли на окна глиняные и медные лампы. Горожане ставили перед своими светильниками плошки с водой, чтобы бегали блики. Огонь мерцал повсюду, как будто отражаясь в небе, полном звезд.

На площадях и в раскрытых окнах домов звучала музыка. На празднике запрещалось играть громко, поэтому всякий гуляющий по городу поминутно погружался в новую музыкальную стихию: только что лютня побрякивала о кудрявой девчонке — и вот уже виола тянет задумчивую песню о восходе солнца и проснувшихся птицах, а дальше начинается песенка арфы о прекрасной молодости, но вот шагнешь за угол — и клавикорды приглушенно гремят о любви...

На большой площади перед самым дворцом воздвигли алтарь — древний камень, посеревший от времени, но некогда белоснежный, с простым, грубоватым орнаментом в виде гирлянды цветов. Вокруг установили светильники в высоких поставцах. Масло лучшего качества бездымно пылало в плоских чашах.

Люди собирались вокруг, залезали на крыши, высовывались из окон. Адобекк, пользуясь своим высоким положением, провел мальчиков прямо во дворец и нашел для них хорошее место на стене. Правда, им пришлось стоять, зато все видно было как на ладони.

Из раскрытых дворцовых ворот медленно вышла ее величество королева, сопровождаемая юным наследником. Правящая королева-мать показалась братьям воистину неземным существом. Она не шла, а медленно плыла над землей.

Ее величество была высока и очень стройна. Волосы цвета темной бронзы были убраны в высокую прическу, но несколько прядей свободно вились по обнаженным плечам, позволяя любоваться их красотой. Тонкое сверкающее ожерелье обвивало шею. На спину и грудь спускались ниточки драгоценных камней, которые чуть извивались при каждом ее шаге.

Лицо королевы показалось братьям таким ослепительным, что они не успели как следует разглядеть ее наряд. Тонкие черты, чуть длинноватый нос (должны же быть в этом лице хоть какие-то милые недостатки — иначе ее красота была бы убийственной).

Оба мальчика почему-то обратили внимание на ее губы. Ренье подумал: «Как сладко, должно быть, она целует этими губами!» — и сам испугался столь дерзкой мысли. А Эмери подумал: «Если эти губы когда-нибудь скажут мне доброе слово — клянусь, я умру ради нее!»

Наследный принц заинтересовал мальчиков меньше, хотя он тоже стоил того, чтобы на него взглянули: высокий для своего возраста шестилетний ребенок, с узкими, быстрыми глазами, похожий на дикого хищного зверька, кое-как прирученного и украшающего жизнь государыни. Он хмурился и косился по сторонам, готовый в любое мгновение сбежать в лес или ворваться в курятник и перерезать там всех кур.

Королева приблизилась к алтарю, и вдруг заиграли арфы. Сотни арф ожили в темноте, и по площади разлилась величественная музыка, которая, как вдруг почудилось Эмери, была сродни слушающим с небес звездам.

— Что она будет делать? — спросил Ренье у Адобекка.

Тот нырнул, подставляя ухо детским губам, а после кивнул в знак того, что понял вопрос.

— Ее величество уронит на алтарь каплю своей эльфийской крови в знак единения Эльсион Лакар и нашей земли. Смотри!

Королева протянула руку к сыну, и мальчик вложил ей в пальцы тонкий кинжал, а после чуть отступил назад.

Ренье почувствовал, что готов заплакать. Сейчас он увидит кровь королевы. Кровь эльфов. Кровь женщины. Он зажмурился.

Эмери схватил его за руку.

— Открой глаза! — зашипел старший брат младшему.

— Я не могу, — пробормотал Ренье в смятении.

— Ты должен увидеть кровь, за которую мы умрем, — заявил Эмери. — Мы же дворяне.

И Ренье послушался. Он открыл глаза.

Королева подняла кинжал и поднесла его к своему левому запястью. Спустя миг тонкая красная полоска протянулась от королевской руки к алтарю. В свете пламени она сверкнула, словно отполированный камень. Медленно она оторвалась от запястья королевы и, собравшись в густой шарик, полетела навстречу алчущему камню. А затем растеклась по алтарю и напитала его.

Древний камень вспыхнул густо-красным светом, точно внутри него разложили магический костер. Спустя миг все погасло — и алтарь, и светильники вокруг него. Остался только свет фонариков, развешанных по краю площади.

— Эльсион Лакар! — крикнул глашатай, и толпа подхватила эти слова:

— Эльсион Лакар!

А потом началось всеобщее веселье, и они вместе с дядей Адобекком бросились в самую гущу его, и съели целые горы мороженых фруктов, и даже выпили по бокалу темного вина. После Эмери играл на клавикордах, а Ренье выплясывал вокруг, выкидывая различные коленца. И неизменно повсюду возле них был Адобекк, пьяный и беспечный, но с тревожаще проницательным взглядом. Время от времени Эмери ловил на себе этот взгляд и ежился.

Через два дня после торжества, возвращаясь с племянниками в замок, Адобекк сказал:

— Наша страна, дети, лежит посреди безводной пустыни. За пределами земли, которой управляет ее величество, ничего нет, кроме песков, каких-то колючек и двух-трех видов ящериц, которым безразличны бытовые удобства. Но у нас есть все, и прежде всего — вода.

— А море? — спросил Ренье робко. — Разве там, дальше, нет моря? Оно тоже дает жизнь.

— Морскую воду нельзя пить, — презрительно произнес Эмери. — Она убивает.

— Да, ты прав: там, где заканчивается земля ее величества, тоже есть море, — отозвался Адобекк, — но жизни там почти нет. Эльсион Лакар — вот что дает жизнь нашей земле. Пока ею владеют потомки эльфов, мы будем процветать. Запомните это.

И вот теперь, когда дядя Адобекк свалился на них и утащил с собой в столицу, заставив бросить Академию и беспечное времяпрепровождение в Изиохоне, они вспомнили тот давний разговор и не задавали новых вопросов.

Первый день пути прошел спокойно, хотя в душе у обоих братьев все так и кипело: столица! королева!

Адобекк настоял на том, чтобы Эмери ехал с ним в экипаже, в то время как Ренье верхом на лошади выплясывал рядом и время от времени всовывал голову в окошко. Эмери дремал. Жесткие колеса стучали по выбеленной солнцем дороге. Музыка этого дня была простоватой, однообразной, но довольно веселой: под нее хорошо и работать, и танцевать, и дремать, если она звучит не очень громко.

Солнце приглядывало за путешественниками, но в конце концов утомилось и оно, и когда свет дня начал стремительно гаснуть, впереди показалась таверна.

«Сердце и гвоздь», — объявил Адобекк, выпрямляясь на сиденье экипажа и потягиваясь. — Наконец-то! Здесь и отдохнем. Ренье, ты займешься лошадьми. Эмери пойдет со мной договариваться насчет комнат.

Таверна была старой, весьма почтенной с виду: длинное двухэтажное бревенчатое здание с навесом и хозяйственными пристройками во дворе. Солнце в последний раз метнуло длинный луч, ухватило Ренье за щеку и скрылось.