Пророчество Двух Лун - Ленский Владимир - Страница 94

— Потому что она самонадеянная сука, — ответил брат, не задумываясь.

— Странно… Она ведь не была такой.

— Я много думал об этом, — признался Эмери, — и знаешь, к какому неутешительному выводу пришел?

— Разумеется, не знаю…

— Отчасти мы с тобой во всем этом виноваты, — выпалил Эмери.

— Мы? Мы-то каким боком?

— Мы предложили им нашу дружбу. Тогда, в Изиохоне. Ей и Гальену. Помнишь?

— Разумеется, помню; да что же из того?

— А потом уехали не простившись.

— Не было времени на прощания да разговоры. Они ведь где-то бродили той ночью, когда за нами явился Фоллон и велел срочно отбыть к дяде. Ты согласен, что времени у нас не было?

— Не важно, — отмахнулся Эмери. — Мы бросили их, как ненужное барахло. Возможно, это и сломало их.

— Ты говоришь ерунду! — возмутился Ренье. — Человека не может сломать такая мелочь! Ну, оставили их друзья, уехали не простившись… Так не в пустыне, без воды и палатки, мы их бросили! В благоустроенном городке, в двух днях пути до столицы, с едой и деньгами… Что тут такого?

— Возможно, их это оскорбило, — сказал Эмери.

— Давай лучше вспомним Эгрея, — предложил Ренье. — Вот еще одна тонкая, ранимая натура. Заключил пари, что девушка в него влюбится, потом вызвал другую девицу на дуэль и предательски зарезал ее на глазах у нескольких свидетелей. И ничего, все ему сошло с рук! Вот это человек! Вот у кого учиться!..

— Может быть, они пытались доказать, — Эмери не позволял сбить себя с мысли, — нам, всему свету, самим себе, — доказать, что они тоже на что-то способны? Что от них тоже что-то зависит?

— Да, зависит, — горько заметил Ренье. — Выплюнуть отравленную стрелу в прекрасную женщину, в королеву… Вот и все, на что они оказались способны. У меня другая версия.

— Любопытно.

— Просто-напросто Аббана влюбилась в герцога. Гальена она собиралась держать при себе в качестве тайного и преданного любовника, а герцога… Ну, не знаю. Вероятно, со временем она метила на место его постоянной подруги. И начать решила с главного: с осуществления самой заветной мечты своего избранника.

— Она скоро умрет, — сказал Эмери. В его тоне вдруг прозвучало сожаление.

— Очень хорошо, — огрызнулся Ренье. — Прекрасный повод позлословить о ней, пока она еще жива.

— Дядя Адобекк был прав, — вздохнул Эмери. — Мир изменился до неузнаваемости. Все действующие лица пришли в движение, каждое занимает какое-то новое место… Только мы с тобой, кажется, так и остались на прежнем.

— Вот и хорошо, — буркнул Ренье. — Должно быть что-то в мире неизменным.

Глава двадцать четвертая

ПИСЬМО ИЗ ГЕРЦОГСТВА ЛАРРА

Наступали для королевства железные годы; люди волновались, и впервые за столетия существования государства войска стояли не на границах, а в городах и селах страны.

Одгар, торговец тканями из Мизены, смотрел, стоя на пороге, как солдаты входят в город, и дурные предчувствия сжимали его сердце. С тех пор как пропала его дочь, Фейнне, одни только дурные вести являлись к нему в дом.

Он чувствовал себя виноватым. Ведь это он настоял на том, чтобы дочь отправилась учиться в Академию. Но почему бы и нет? Разве он был так уж не прав? Если Фейнне родилась слепой, это еще не причина сидеть ей взаперти в родительском доме, под постоянным надзором. В конце концов, рано или поздно мать и отец уйдут из жизни — и кто же тогда будет заботиться о девушке? Ей нужно было научиться самостоятельной жизни.

Напрасно Фаста, мать Фейнне, противилась такому решению. Отец и дочь держались дружно и сумели настоять на своем. Фейнне уехала.

Не следовало ее отпускать…

Но кто бы мог подумать, что все закончится так ужасно? Ведь в конце концов Одгар нанял для нее телохранителя. Надежного человека, вполне преданного. Разве не так? Не нужно обладать большой проницательностью, чтобы понять: этот Элизахар влюбился в дочь Одгара с первого взгляда. Такой жизнь отдаст, лишь бы с девушкой не случилось ничего дурного.

И нянюшка, еще один преданный человек. Нянюшка, которая знала Фейнне с самого рождения.

И все-таки девочка попала в беду.

Мать Фейнне была убеждена в том, что без Элизахара не обошлось. «Это он ее похитил, он украл ее, этот солдафон, он все сделал бы ради денег — ведь он грабитель, его чуть не повесили за разбой, — твердила женщина. — Если бы не ваше свидетельство в его пользу, мой господин, он никогда бы не выбрался. Болтался бы на веревке рядом со своими сообщниками — и поделом! Как можно было доверить такому человеку жизнь нашей дочери? Только мужчина мог быть таким безрассудным!»

Иногда Одгару казалось, что Фаста помешалась. Она по целым дням бродила из комнаты в комнату, бесцельно переставляла вещи, раскладывала их на полках: по размерам, по цвету. Эта бессмысленная деятельность вызывала у него страх, но еще больше он пугался, когда она усаживалась в углу, впивалась глазами в какое-нибудь пятнышко на полу или на стене и не двигалась часами.

В конце концов Одгар применил по отношению к жене власть, которую давало ему супружество, — они состояли в так называемом «аристократическом» браке: нерасторжимом, имеющем в числе условий полное слияние имущества и власть мужа над всеми домочадцами.

Как правило, горожане заключали «простонародные» браки, при которых возможны были и разводы, и раздел имущества; так было свободнее. «Аристократический» брак, скрепляемый благословением правящей королевы, избирали для себя знатные люди, а также богатые предприниматели, опасающиеся за цельность своего денежного состояния, — и страстно влюбленные.

На таком браке настояла Фаста. Она хотела, чтобы все деньги Одгара в случае смерти мужа перешли к ней.

А Одгар принадлежал к категории страстно влюбленных — и потому согласился.

Теперь он воспользовался правом, которое давал ему их брачный союз, и запер жену в трех комнатах, а на окна поставил решетки. Очень красивые, узорные решетки. И очень прочные.

Фаста обнаружила, что находится в заточении, только месяц спустя после того, как это случилось. Сперва она пыталась выломать двери, потом хотела звать на помощь, прижав лицо к решеткам; но тут вошел Одгар и сказал:

— Если вы не прекратите шуметь, я прикажу заколотить окна досками.

И Фаста смирилась. Она продолжала кружить по комнатам и переставлять вещи. По повелению Одгара ей приносили все новые и новые предметы, чтобы она не так сильно скучала; впрочем, Одгар не был уверен в том, что жена замечает его заботу.

Наконец в один прекрасный день в дом явилась нянюшка Фейнне. Старушка была сильно разгневана на обстоятельства, в которых очутилась, во всем винила глупость Элизахара и собственную недогадливость. Она проделала долгий путь в телеге — ее привез какой-то деревенский простофиля, которому Одгар, не возразив ни словом, заплатил десяток золотых и велел, спрятав хорошенько деньги, убираться домой.

Одгар долго расспрашивал нянюшку. Старушка весьма толково рассказала ему обо всем, что знала.

— Фейнне жива? — настаивал Одгар. — Ты в этом уверена?

— Не сомневаюсь ни секунды, — твердо отвечала старушка.

— А Элизахар — что он?

— Дурак! — плевалась няня. — Вот он-то дал себя убить, это точно! Был бы жив, давно бы ее вытащил… Но его проткнули мечом. Я сама слышала. «Сдох, сдох»… — передразнила она кого-то, скривив отвратительную рожицу. — Госпожа-то как плакала! Она его любит, я так думаю. Что ж, мужчина видный, хотя можно было бы найти и получше. С деньгами.

Она замолкла, задумчиво жуя губами. И вдруг растянула их в улыбке:

— А надо мной всегда посмеивался. Говорил: «Будь нянюшка ростом побольше мыши, била бы меня смертным боем». Это за то, что я ему воли не давала…

— Госпожа Фаста от горя утратила рассудок, — сказал Одгар няне.

Старушка и бровью не повела.

— Этого следовало ожидать. Всегда была нервная. Не слишком-то она подходящая для вас жена, мой господин! Что бы было меня не послушать — вон у булочника была дочка…