Тузы за границей - Герстнер-Миллер Гейл - Страница 21

Ему предстояло преодолеть небольшое расстояние, отделявшее палатки от сарая. Все прошло как нельзя лучше; индеец еще раз проверил, что за ним никто не следит, потом взял в руку замок и сунул в скважину отмычку. Он поворачивал отмычку и так и этак, пока замок в конце концов не щелкнул. Сверкнув ослепительно белыми зубами, он оглянулся на преподавательскую палатку. Потом сунул замок в задний карман джинсов, приоткрыл дверь и бочком протиснулся в сарай. Ему, в отличие от археологов, не пришлось пригибаться.

Вор немного подождал, пока глаза привыкнут к темноте, потом вытащил из заднего кармана фонарик. Его стекло было замотано тряпицей, прикрепленной резинкой. Тусклый круг света заметался по помещению и остановился на полке, заваленной предметами, найденными в раскопах вокруг города. Индеец бочком двинулся по узкому центральному проходу, стараясь не задеть горшки, статуэтки и прочие не до конца очищенные от земли находки, заполнявшие полки по обеим сторонам. По пути он прихватил с полдюжины небольших горшочков и миниатюрных статуэток, сложив добычу в холщовую котомку.

Ухмыляясь при виде рядов глиняной посуды и резных нефритовых украшений, он недоумевал, почему эти нортеамерикано клянут древних расхитителей могил, когда сами так поднаторели точно в том же занятии. Крадучись, вор двинулся по проходу обратно, удержал на месте покрытый черно-красной росписью горшок, опасно закачавшийся на краю полки от его движения. Проворные руки подхватили расколотую нефритовую затычку для ушей, и он остановился, еще раз обвел тесный сарай фонарем. Его внимание привлекли две вещи: шип ската и бутылка джина, запертая здесь от рабочих.

Прижимая бутылку и шип к груди, он прислушался, приложив ухо к двери. Все было тихо, если не считать весьма характерных приглушенных женских стонов, доносившихся из соседней палатки. Наверное, их издавала высокая рыжеволосая девица.

Довольный, что никто его не заметил, индеец выскользнул из сарая и запер его на замок.

Бутылку он откупорил не сразу, а только тогда, когда забрался на один из холмов. Преподаватели говорили, что когда-то все эти холмы были храмами. Он видел рисунки, но не поверил тому, что на них было изображено – какие-то огромные дома с остроконечными крышами, раскрашенными в красный и желтый цвета. Однако наибольшее презрение вызвали у него высокие тощие мужчины, нарисованные рядом с этими храмами. Они совсем не походили не только на него, но и вообще на кого-либо из всех известных ему людей, а также на тех, кого можно было увидеть на сохранившихся фресках, но преподаватели сказали, что так выглядели его предки. С этими нортеамерикано всегда так. Но тогда он лишь забрал себе то, что принадлежит ему по праву наследства.

Он повернулся, заслышав какой-то шум, и при движении что-то впилось ему в бок. Ах да, это шип ската. Какая-то из блондинок – нет, это была рыжая – рассказывала ему, что вытворяли древние правители. «Фу-у, какая гадость», – сказала она тогда. Он про себя согласился. Эти бабы-нортеамерикано, с которыми он спал, вечно задавали ему уйму вопросов про обычаи древних. Похоже, они считали, что, раз он индеец, значит, непременно должен знать тайную науку брухо[26]. Ох уж эти грингас![27] Откуда они все знают? К тому же они научили его отличать ценные вещи и – что было куда более важно – вещи, которых немедленно хватятся. У него уже собралась неплохая коллекция. Так что он станет богачом, когда продаст ее в Гватемале.

Джин был хорош. Майя прислонился к удобному древесному стволу и стал смотреть на луну. Иш Чель была старухой. Боги древних уродливы, не то что Дева Мария, Иисус или Господь Бог в той церкви, куда он ходил в детстве.

Юноша вытащил из кармана шип ската – по всей длине его покрывала затейливая резьба, – затем потянулся к бутылке с джином, но промахнулся и упал бы, если бы не успел подставить свободную руку. Он был пьян.

Индеец стянул футболку, довольно небрежно сложил ее и перекинул через правое плечо; в лунном свете его покрытый испариной торс матово поблескивал. Он закрыл глаза, и его повело влево; пришлось открыть глаза и поморгать ими. Потом попытался подтянуть ноги в положение, которое видел на многочисленных фресках, для этого он прислонился спиной к скале и удерживал ноги правой рукой, футболку прижал к плечу подбородком. Уверенным движением, которое никак не вязалось с его опьянением, он поднял шип и проколол себе мочку правого уха.

Боль оказалась сильной, она пронзила его, мгновенно разогнав весь хмель и принеся с собой эйфорию, едва из проколотой мочки на подложенную футболку потекла кровь. От невыносимого блаженства его охватила дрожь. Лучше, чем джин, лучше, чем марихуана, которой баловались студенты, и даже лучше, чем кокаин, который он как-то стянул у одного из преподавателей.

В его затуманенный разум закралось ощущение, что он не один на холме. Юноша открыл глаза – когда он успел их закрыть? На мгновение в лунном свете замерцал храм во всем его былом великолепии. Перед ним на коленях в окружении служителей стояла его жена, сквозь ее язык была протянута веревка с шипами[28]. Тяжелый, богато украшенный убор на голове закрывал ему глаза, и он поднял руку, чтобы поправить его.

Храм был просто грудой камней, поросшей кустарником. Рядом не было ни жены в нефритовом уборе, ни служителей. Он по-прежнему был одет в свои грязные джинсы. Индеец резко замотал головой, чтобы стряхнуть остатки наваждения. Уй-юй, до чего же больно! Должно быть, это все джин и россказни баб-нортеамерикано. Если верить их словам, он что-то напутал в древнем обряде. Сила должна была крыться в горящей крови.

Футболка, насквозь пропитавшаяся кровью, свалилась с его плеча. Юноша немного подумал, потом вытащил зажигалку, украденную у одного из преподавателей, и попытался поджечь ткань. Она была слишком влажной; огонь никак не желал заниматься. Тогда индеец развел маленький костерок из прутиков, которые подобрал поблизости. Когда пламя кое-как разгорелось, он бросил в него футболку. От запаха горящей крови его едва не вывернуло. Шутки ради он уселся перед огнем, протянув одну ногу к пламени, как это делали фигурки на многочисленных виденных им горшках. Удерживать такую позу было очень трудно, а горящий огонь завораживал его.

По его представлениям, Шибальба была обителью тьмы и огня, вроде ада, которым его в детстве стращали святые отцы. Это оказалось не так. Больше всего Шибальба напоминала глухую деревушку – никаких тебе телевизионных антенн, никаких радиоприемников, из которых гремит модный рок-н ролл. Полная тишина. Он не встретил никого, шагая меж крохотной группки хижин, их крыши были крутые, как своды храмовых залов. Все казалось таким знакомым – и ни один из его обычных пьяных снов не был столь отчетливым.

Ритмичный звук «га-по, га-по» привел его на игровую площадку. На помосте, венчавшем стену, восседали три человеческие фигуры. Он узнал Ах Пуча, Ицамну и Иш Чель – верховных божеств майя, эту троицу окружали животные, исполнявшие обязанности писцов и слуг. Опустив взгляд к подножию каменных стен, на саму площадку из утоптанной земли, юноша увидел источник шума. Не удостаивая его своим вниманием, существо, которое представляло собой получеловека-полуягуара, настойчиво пыталось забросить мяч в одно из покрытых замысловатой резьбой каменных колец, вделанных высоко над землей в каменные стены площадки. Существо ни разу не пустило в ход лапы. Вместо этого оно поддавало отлетающий от стены мяч головой, боками, локтями и коленями, под пятнистой шкурой перекатывались бугры мышц. Почему ничто из происходящего не кажется ему странным?

Краешком глаза он заметил летящий на него мяч. Движением, показавшимся ему столь же знакомым, как и деревня, он увернулся, подставил локоть и отправил мяч в ближайшее кольцо. Мяч пролетел сквозь него, зрители ахнули и принялись перешептываться. Он сам изумился ничуть не меньше, но решил, что лучше всего вести себя осмотрительно.