Бледный всадник - Корнуэлл Бернард - Страница 62

— Надеюсь, ты проживешь достаточно долго, чтобы сдержать свое обещание, Утред!

Брида подалась вперед и поцеловала меня в щеку. Потом, не сказав больше ни слова, повернулась и пошла обратно к церкви.

— Кто такой Кьяртан? — спросил, облегченно вздохнув, Альфред.

— Враг, — коротко ответил я.

Я попытался увести короля, но он меня остановил и все таращился на Бриду, шагавшую к церкви.

— Это та самая девушка, которая была с тобой в Винтанкестере?

— Да.

Альфред вспомнил о том времени, когда я впервые пришел в Уэссекс: Брида была тогда со мной.

— А Исеулт и вправду видит будущее?

— Она еще ни разу не ошиблась.

Король перекрестился, потом позволил мне повести себя по городу. Теперь здесь было потише, но вместо того, чтобы направиться к западным воротам, мы вернулись в монастырь, где ненадолго присели у гаснущих во дворе костров, чтобы согреться у тлеющих углей. Люди спали в монастырской часовне, двор был пуст и заброшен, и Альфред взял из костра полусгоревшую деревяшку. Используя ее как факел, мы пошли к ряду маленьких дверей, ведущих в кельи монахинь. Одна дверь была заперта с помощью короткого обрывка толстой цепи, всунутого в два кольца; перед этой дверью Альфред остановился и велел мне приготовить меч.

Когда я обнажил Вздох Змея, король вытащил цепь из колец и толкнул створку. Потом Альфред осторожно вошел, откинув капюшон с лица, высоко держа факел, и при свете огня я увидел скорчившегося на полу здоровенного человека.

— Стеапа! — прошипел Альфред.

Стеапа только притворялся, что спит: развернувшись с проворством волка, он замахнулся на Альфреда. Я приставил к груди великана меч, но при виде покрытого синяками лица короля он застыл, не замечая клинка.

— Мой господин?

— Ты отправишься с нами, — велел Альфред.

— Мой господин! — Стеапа упал на колени перед королем.

— Снаружи холодно, — сказал Альфред. — Ты можешь вложить меч в ножны, Утред.

Стеапа посмотрел на меня и, казалось, слегка удивился, узнав во мне того самого человека, с которым он бился в день прихода датчан.

— Вы двое станете друзьями, — сурово проговорил Альфред, и здоровяк кивнул. — А сейчас нам нужно забрать еще кое-кого. Пойдемте.

Мы разыскали келью, монахиня все еще была там: она лежала, прижатая к стене негромко похрапывающим датчанином. При свете факела мы увидели маленькое испуганное личико, полускрытое бородой этого человека; борода была черной, а волосы монахини — цвета светлого золота. Она не спала и при виде нас изумленно вскрикнула. Это разбудило датчанина, который спросонья заморгал на пламя, а потом яростно зарычал на нас, пытаясь отбросить толстые плащи, служившие ему одеялами.

Стеапа ударил его: раздался гулкий звук, как будто огрели дубиной быка. Голова датчанина откинулась назад, и Альфред стянул с него плащи. Монахиня попыталась прикрыть свою наготу, и Альфред торопливо вернул плащи на место. Он пребывал в замешательстве, а я был впечатлен, потому что монахиня оказалась молодой и очень красивой. Я гадал, зачем такая женщина впустую тратила юность и свежесть, заточив себя в монастырь.

— Ты знаешь, кто я такой? — спросил Альфред.

Она покачала головой.

— Я твой король, — негромко проговорил он, — и ты отправишься с нами, сестра.

От ее одежды давно ничего не осталось, поэтому мы закутали монахиню в тяжелые плащи. Датчанин был уже мертв, я перерезал ему горло Вздохом Змея, а потом отыскал на его шее полный денег мешочек на кожаном шнурке.

— Эти деньги отойдут церкви, — сказал Альфред.

— Вообще-то это я их нашел, — ответил я. — И я его убил.

— Это греховные деньги, — терпеливо проговорил король. — И они должны быть возвращены церкви. — Улыбнувшись монахине, он спросил: — Здесь есть другие сестры?

— Только я, — тихо ответила та.

— И отныне ты в безопасности, сестра! — Он выпрямился. — Теперь мы можем идти.

Стеапа понес монахиню, которую звали Хильда. Она цеплялась за него, скуля, — то ли от холода, то ли, скорее всего, вспоминая пережитое.

Той ночью, будь у нас сотня человек, мы могли бы взять Сиппанхамм. В такой до костей пронизывающий мороз никто не остался сторожить на валу; часовые, охранявшие ворота, скорчились у огня в караулке и, когда мы подняли засов, только сварливо окликнули нас, спрашивая, кто мы такие.

— Люди Гутрума! — крикнул я в ответ, и больше они нас не беспокоили.

Полчаса спустя мы оказались на мельнице, воссоединившись с отцом Адельбертом, Эгвином и тремя воинами.

— Мы должны возблагодарить Господа за чудесное избавление, — сказал Альфред отцу Адельберту, который побелел как простыня при виде крови и синяков на лице короля. — Вознесите молитву, святой отец! — приказал Альфред.

Адельберт стал молиться, но я его не слушал. Я просто скорчился у огня, подумав, что, кажется, больше никогда уже не согреюсь, и уснул.

Весь следующий день шел снег. Густой снег. Мы разожгли огонь, не заботясь о том, что датчане могут увидеть дым, потому что ни один датчанин все равно не стал бы пробиваться по такому холоду сквозь глубокие сугробы, чтобы выяснить, откуда вдалеке, на фоне серого неба, взялась тонкая серая полоска.

Альфред пребывал в мрачном настроении. Почти весь день он молчал и только один раз, нахмурившись, спросил, неужели это правда — то, что я рассказал о Вульфере.

— Мы же не видели его вместе с Гутрумом, — жалобно добавил он, отчаянно надеясь, что олдермен все-таки его не предал.

— Но ведь заложники остались в живых, — возразил я.

— Всемилостивый Господь, — отозвался он, соглашаясь с этим доводом, и, прислонившись головой к стене, стал наблюдать через одно из маленьких окошек за падающим снегом.

— Но Вульфер — член моей семьи! — спустя некоторое время сказал король и снова замолчал.

Я накормил лошадей, задав им остатки сена, которое мы с собой привезли, потом принялся точить меч, поскольку больше нечем было заняться.

Хильда плакала. Альфред попытался ее утешить, но делал это неуклюже и не нашел нужных слов. Как ни странно, монахиню успокоил Стеапа, поговорив с ней тихим рокочущим голосом.

Когда Вздох Змея и Осиное Жало стали донельзя острыми, я выглянул наружу. Снег все сыпал и сыпал, царило молчание, и я, как и Альфред, невольно пригорюнился.

Я рассуждал приблизительно так: Рагнар хотел, чтобы я дал ему клятву, он нуждался в моей верности. Мир начался из хаоса и закончится в хаосе. Боги создали этот мир, и они же покончат с ним, когда начнут междоусобную битву, но между хаосом рождения мира и хаосом конца мира существует определенный порядок, и порядок этот держится на клятвах. Клятвы связывают нас, как пряжки связывают концы упряжи. Я был связан с Альфредом, поскольку присягнул ему, а прежде я хотел быть связанным с Рагнаром, но теперь почувствовал себя обиженным, когда мой друг попросил меня поклясться ему в верности.

Во мне говорила гордость — она становилась все сильнее, и это изменило меня. Я был Утредом из Беббанбурга, человеком, убившим Уббу. Да, я присягнул в верности королю, но неохотно принес бы такую клятву равному, ибо не хотел ни к кому перейти в подчинение. Рагнар наверняка сказал бы, что считает меня другом, обращался бы со мной как с братом, однако, желая, чтобы я ему присягнул, он ясно продемонстрировал, что все-таки считает меня своим подданным.

Я был лордом Нортумбрии, а он датчанином. Все датчане считали себя выше саксов, вот почему Рагнар потребовал от меня клятвы. Если бы я согласился, он был бы щедр, но от меня вечно ожидали бы благодарности, а я никогда не смог бы владеть Беббанбургом только потому, что мне разрешили им владеть. Я никогда не думал об этом раньше, но в тот холодный зимний день внезапно понял, что среди датчан я имею ровно такую цену, какую имеют мои друзья, а без друзей я просто один из безземельных, не имеющих хозяина воинов. Но среди саксов я был равным среди равных и не нуждался ни в чьей щедрости.

— О чем ты задумался, Утред? — поинтересовался Альфред, прервав мои размышления.