Богам – божье, людям – людское - Красницкий Евгений Сергеевич - Страница 111

– Больше недели возился, пока понял, что красить его не надо – у дерева своя красота есть! А как понял это, так и получилось! Деревянный-то, деревянный, а все равно живой! Подарил я его регенту – так он меня благодарил, так благодарил… А я только после этого по-настоящему дерево чувствовать и научился. Наливай!

Бурей плеснул бражки в чарки, друзья выпили.

– Вот и все таинство, Серафимушка! Ты же в этот раз не промахнулся?

– Э? А как это?

– А вот так! У цветка ума нет, но он свое дело делает исправно. У руки твоей тоже ума нет, но дело свое она знает… много разных дел, все, которым ты ее за всю свою жизнь научил. Вот и пусть разум, тем более пьяный, ей свое дело делать не мешает. Ты же сейчас не думал, как кувшин держать да как в чарку струей попасть? Вот рука и не промахнулась.

– Э? – Бурей недоверчиво уставился на свою руку и пошевелил пальцами. – Так просто?

– Проще некуда, Серафимушка.

– Ну ты прямо как… – Бурей запнулся, подбирая слово, потом выпалил: – Прямо как Настена!

– Ну, так и я в своем деле не менее искусен, чем она в своем! – не затруднился с ответом плотницкий старшина. – У нее травы да наговоры, а у меня топорик, а суть-то одна – знание, освященное чувством, – мастерство. – Сучок вдруг озорно подмигнул Бурею. – Ты думаешь, что я ума лишился, когда с малым топориком против меча пошел? Не-а! Я им владею… рука моя владеет получше, чем ваши ратники зверообразные мечами своими. Не лучше всех, конечно, но лучше многих. А тот обормот, с которым я тогда схлестнулся, меч с умом держал, моя же рука с топориком без ума управлялась. Не меня ты тогда от смерти спас, Серафим, а его. Меня же ты спас от убийства вольного человека закупом. Вот так-то, старшина!

– Кондрат… – Бурей потрясенно смотрел на тщедушного лысого человечка, едва достававшего макушкой середины его груди. – Предназначение… а какое у меня предназначение? Не знаю… Цветку хорошо – ему думать не надо, делай, что предназначено. А мне как?

– Да-а… Верно ты говоришь, Серафим: хорошо, когда думать не надо… Для того и пьем. Наливай!

Выпили, закусили, помолчали… вразнобой вздохнули, еще помолчали.

– Кондрат, а давай я тебя выкуплю! И долг прощу! У меня много…

– А я тебе ребенка сделаю, Серафим! Показывай, с кем?

– Что-о?

Бурей озверел мгновенно и вздыбился над столом как атакующий медведь. Сучок даже не пошевелился, а лишь издевательски поинтересовался:

– Может, и по нужде вместо меня сбегаешь, или есть вещи, которые все же самому делать надо?

– Гр-р-р… – Бурей еще некоторое время покачался на задних лапах (иначе не скажешь!), нависая над столом, потом тяжело осел на скамью. – Дурень лысый… убить же мог…

– А и убил бы! Пьяному умирать легко, не страшно. Наливай, умник волосатый… вот видишь, опять не промахнулся!

– Чтоб тебя…

– Согласен! – Сучок вознес чарку над столом. – Давай, Серафимушка! Чтоб меня!

Два голоса – басовитый рык и хрипловатый тенор – старательно выводили слова песни на совершенно непривычный, даже какой-то неправильный, но берущий за душу мотив. Певцов совершенно не смущало, что они повторяют одно и то же в пятый или шестой (а может, и в десятый) раз. Первый-то раз звучал только один голос, а второй только подрыкивал, да и то не в лад. Но потом дело пошло. Сейчас уже никто не сбивался, и песня лилась свободно.

– Душевно… – пробормотал Бурей. – Не по-нашему как-то, но душевно.

– Михайла ребят своих учил, а я запомнил. И что за парень? Все у него через задницу, но получается, рубить-колотить… и даже хорошо бывает. Вот как сейчас.

– Да, хорошо… Знаешь, Кондраша, а ведь он меня убить должен. Пророчество такое.

– Наплюй, Серафимушка. Михайла всякие пророчества на хрену вертел. Бабы болтают, что его никто заворожить не может. Ни Настена, ни Нинея… и попа он не боится. Веришь, мальчишка, сопляк, а бывает… как сказанет что-нибудь, как глянет, сам себя сопляком чувствуешь. Нездешний он какой-то…

– Здешний он, Кондраш, здешний. Я сам видел, как его крестили. Прямо в купель напрудил, зараза мелкая. Родиться не успел, а уже все не как у людей… Так и дальше пошло-поехало.

– Кондраш, у тебя мечта есть?

– Угу. Выкупиться и артель выкупить. Сам же знаешь.

– Не, Кондраш, это не мечта, это работа, которую сделать надо, и сделать можно. А мечта… это вот так, что, может быть, и не сбудется никогда, а думать об этом все время хочется.

– И у тебя такая мечта есть?

– Угу.

– А про что? Не, Серафим, если не хочешь, не говори…

– Тебе можно, Кондраш… ты поймешь. Как ты про цветок-то…

– Это не я, это регент. Я только повторил.

– А я и повторить не смог бы… Только ты, Кондраш, как от себя рассказывал… Я видел. Чужие слова так не повторяют.

– Вот о любезной-то я и мечтаю, Кондраша.

– А я думал… об ребеночке…

– Ребеночек, Кондраш, само собой… только без любезной… пробовал я уже, ничего путного не выходит…