Добрые друзья - Пристли Джон Бойнтон - Страница 69

Лицо мистера Окройда расходится в широкой улыбке.

— Выходит, я таперича — один из «Добрых друзей»? Ну дела! Радость-то какая!

— Мистер Нанн предлагает вам три фунта в неделю…

— Железнодорожные билеты, дополнительные расходы — все это оплачивается, — добавляет мистер Нанн. — Деньги неплохие, жалованье регулярное…

— Вас это устроит, мистер Окройд?

— Пожалуй, что да, мисс. Три фунта в неделю на меня одного! Ха, кто бы узнал, что я стал театралом — ни в жисть не поверил бы! Ну, такое дело мне по душе, по душе… — Он радостно смеется.

— Вот и славно, правда? Приходите утром к мюзик-холлу, договорились, мистер Окройд?

— Я не подведу, — убежденно отвечает мистер Окройд. — Полседьмого буду на месте, как штык. И инструменты прихвачу.

— Полседьмого! — Мистер Нанн с блеском изображает джентльмена, которому только что влепили крепкий подзатыльник. — Такого времени не существует, тем более утром! Нет, дружище, полдесятого — вот наше время.

— В Браддерсфорде эт середина дня. Знаете такой город, мистер Нанн?

— Знаю, — трагически отвечает тот. — Только везунчики его не знают. Спроси Сюзи — она называет его Траурсфорд. А в театральных кругах его прозвали «могилой комедианта»!

— Эт еще почему? — вопрошает мистер Окройд. Лицо у него несколько деревянное. — Я, например, слыхал, как наш Браддерсфорд величают городом, где шурупы забивают молотком. Чего только не услышишь, а, мистер Нанн? — Он откидывается на спинку стула и спокойно смотрит в потолок.

Мисс Трант, окинув их обоих удивленным взглядом, тихонько смеется, и мистер Нанн тоже, а потом и мистер Окройд принимается хохотать. «Вот эт я понимаю компания», — говорит он себе и, вспомнив, что ему не надо завтра никуда уезжать и что отныне он будет странствовать по всей Англии за три фунта в неделю, чуть не лопается от восторга.

В следующую минуту все принимаются кричать:

— Мисс Трант! Ре-ечь, мисс Трант! Ре-ечь!

Сперва она качает головой, но «Мальчики и девочки не примут отказа», — осторожно поясняет мистер Нанн.

— Мне совсем нечего сказать, — говорит она всем, — кроме того, что мы непременно с вами поладим. Не взыщите, если я буду говорить глупости, я ведь ничего не понимаю в театральном деле. Я даже не видела вас на сцене, чудеса, правда? Уверена, все вы очень талантливые и трудолюбивые, а… а с завтрашнего дня станете еще талантливее и трудолюбивее. — Смех и аплодисменты. — Теперь я вас покину. Да, мне нужно отдохнуть. День был ужасно длинный и насыщенный — такое чувство, что прошла целая неделя, — и я устала.

— Ах, не уходите, мисс Трант! — взмаливается Сюзи.

— Почему?

— Ну, если вы уйдете, то и мне придется уйти, и хоть я сама приустала, очень не хочется пропустить что-нибудь интересное!

— Я бы тоже пошла спать, Сюзи, — говорит ей мисс Лонгстаф.

— Ну и ладно! — восклицает ее подруга. — Пойдемте, дамы, а господа пусть сидят, покуда их не выгонят. Так и вижу, как они будут тут чваниться и выставляться, «хо-хо-хо» да «хе-хе-хе» — вот ведь воображалы! Мужчины попросту смешны, — подытоживает она и вздергивает подбородок.

— Чем тверже ты придерживаешься такого мнения, милочка, — говорит ей миссис Джо, — тем скорей добьешься успеха. — С этими словами почтенная дама поднимается и сообщает мужу, что ему надлежит выпить еще один стаканчик, не больше, и через полчаса пойти домой. Затем все четыре представительницы прекрасного пола отбывают.

А господа, рассевшись беззаботно и привольно, как всегда бывает после ухода дам, действительно начинают выставляться и тянуть «хо-хо-хо» и «хе-хе-хе». За этим занятием Иниго обнаруживает, что Джерри Джернингем, элегантный и неотразимый юноша с удивительным акцентом, беззаветно и почти героически преданный своему ненадежному ремеслу, твердо вознамерившийся стать гвоздем программы и либо вскорости увидеть свое имя на электрических вывесках, либо умереть, — невероятно славный человек. А мистеру Окройду открывается, что Джо, который сразу показался ему дельным малым, не только любит на досуге выкурить трубочку «Старого моряцкого» (и пропустить кружку пива, само собой), но и питает столь же сильную страсть к футболу (маленький Джордж, живущий в Денмарк-Хилле, вскоре проявит себя на этом поприще — к вящему удивлению родных). Джимми Нанн и Мортон Митчем обнаруживают, что оба помнят всех «профи», которые когда-либо стяжали лавры, выбыли из строя, подались в антрепренеры или открыли где-то неплохую пивную. Миссис Тидби появляется вновь, выражает надежду, что ее гости всем довольны, напоминает еще разок, что ее предупредили слишком поздно, и многозначительно смотрит на часы. Престарелый официант зевает, бесцельно двигает туда-сюда стаканы, а потом приносит на мокром подносике сдачу. При просьбе оставить ее себе он едва заметно улыбается и еще раз зевает. Гости выходят на безлюдную улицу и на минуту останавливаются, чтобы со смутной угасающей иронией взглянуть на полупрозрачные облака и мягкие звезды за ними.

— Тебе в мою сторону? Вот и славно. Спокойной ночи, мальчики. Спокойной ночи, старик. Бывайте!

Глава 2

Очень короткая и целиком посвященная репетициям

Следующие несколько дней Иниго, казалось, не сходил с импровизированной сцены концертного зала Роусли и без конца колотил по клавишам древнего «Бродвуда». Две клавиши, первая «соль» в дисканте и «ре» в басах, завели привычку застревать, и уже к концу первого дня Иниго так близко познакомился с этими нотами, что каждая зажила для него собственной жизнью, и он часами напролет спорил с двумя упрямыми желтыми человечками — Тидлибимом и Тудлибомом, как он их прозвал. Запястья и руки начали отваливаться примерно к полудню пятницы, а потом — хотя воскресенье был выходной — так болели, что в конце концов Иниго перестал обращать на это внимание. Что бы ни делали «Добрые друзья» — пели песенки, дуэты, трио или исполняли одиночные номера, — Иниго трудился не покладая рук. А когда они бросали петь и начинали танцевать, трудиться приходилось еще больше. Об отдыхе он мог только мечтать. Каждый артист труппы гордился своим обширным репертуаром, который назывался у них «багажом», и время от времени каждый хотел пройтись по нему с новым пианистом — вскоре Иниго становилось дурно при одном слове «багаж».

— Я и не догадывался, что на свете осталось столько грязных потрепанных нот, — пожаловался он мисс Трант, продираясь сквозь багаж мистера Нанна. Его ноты были самыми грязными, старыми и потрепанными из всех. Большая часть его песен сообщала публике, что их исполнитель — полисмен («Я по улице хожу и порядок сторожу. Ведь я — полисмен — пум — да, я — полисмен!»), почтальон, официант или еще какой-нибудь забавный общественный персонаж. Многие из них были написаны от руки, да еще с карандашными пометками вроде «Здесь пауза, топаю ногами». К счастью, для Джимми музыка не имела большого значения: слух и голос у него отсутствовали. Он останавливал Иниго в самых неожиданных местах и делился с публикой воспоминаниями о злом отце или в мельчайших маловероятных подробностях описывал день своей свадьбы. В самом деле, связь между его пением и музыкой была столь неуловима, что он успел пропеть все слова полицейского под аккомпанемент, предназначенный для почтальона, пока они с Иниго заметили ошибку.

— Приходится петь старье, мальчик мой, — сказал Джимми, осторожно убирая с пюпитра рассыпающиеся на части нотные листы. — Нынче толковых шуточных песен не пишут, поверь моему слову.

Иниго был готов согласиться, что эти шедевры написаны давным-давно. Он только надеялся, что успеет вызубрить их наизусть, пока ноты не рассыплются в прах.

Багажи Брандитов были в лучшем состоянии, чем багаж Джимми. Исполняли они в основном баллады, отпечатанные по всем правилам на приличной бумаге, зато сами репертуары оказались значительно больше, особенно репертуар миссис Джо. Ее чрезвычайно пухлую папку украшали алые печатные буквы: «Мисс Стелла Кавендиш».

— Ни в одной странствующей труппе вы не найдете артистки с таким богатым и шикарным багажом, — гордо заявила миссис Джо.