Игра 14.0 - Познански Урсула - Страница 12

Надеюсь, подумал Бастиан.

— А что это за легенда? В смысле, о чем она?

— О несправедливости, обмане и смерти, — Пауль ставил ударение на каждом слове, — как и многие другие старинные легенды. Не хочешь ее услышать?

— Хочу.

Пауль просиял — похоже, ответ его обрадовал.

— Кто-нибудь возражает?

— Да с чего бы, — пробормотала Айрис. — Я западаю на твои сказки на ночь, а Доро, к счастью, здесь нет.

— Хорошо. Итак, замрите и слушайте, что приключилось здесь в давно прошедшие времена! Легенда, которую я вам расскажу, носит название «Кровавый склеп».

Пауль обвел всех собравшихся в купе пристальным, тяжелым взглядом.

— В давние времена этими землями владел князь фон Фалькенварт, — начал он. — И вот родились у князя два сына. Старший был бастард, незаконнорожденный, прижитый князем со служанкой; младшего же, законного наследника, родила жена князя. Эта женщина славилась своей красотой, но хотелось ей, чтобы всё было по ее воле. Невзлюбила она старшего сына, не нравилось ей, что тот живет в замке. Требовала она от князя прогнать и бастарда, и его мать. Князь уступил и, недолго думая, отослал обоих прочь, не дав им ни денег, ни другого имущества. Ничего у них не осталось, кроме той одежды, что унесли на себе. Так отправились мать с сыном в путь, и будущее, что расстилалось перед ними, было туманным.

Прошло время. Лудольф, законный сын князя, ни в чем не зная удержу и отказа, вырос избалованным, капризным юношей. Незаконнорожденный же сын, Тристрам, бедствовал, просил милостыню, не гнушался и воровством. Его мать умерла, когда ему еще четырнадцати не было, — приступы кашля истерзали ее, и, одолеваемая ими, бедная женщина испустила дух. Самого Тристрама спасала лишь воровская сноровка, в душе же он страстно жаждал справедливости. Его мать не скрывала от сына, что родился он в благородной семье, а потому снова и снова приходил Тристрам к замку Фалькенварт и барабанил в ворота, требуя встречи с отцом, но его никогда не пускали внутрь.

Летели годы. Князь постарел и стал совсем больным. Все вокруг говорили, что жить ему осталось недолго. Услышал об этом и Тристрам. Снова отправился он к замку, которым владел отец, но на этот раз чтобы примириться с князем. Он хотел простить отцу жестокосердный поступок и надеялся получить хоть небольшое наследство, чтобы обеспечить себе безбедную жизнь. Но и на сей раз, как и всегда, стражники, охранявшие ворота, прогнали его.

И вот князь умер. Тристрам знал, что теперь уже никогда больше его не пустят в замок. И все же он попросил нескольких своих друзей проводить его к воротам Фалькенварта, ибо надеялся, что стражники, неизменно прогонявшие его одного, не решатся так поступить сразу с несколькими просителями. Ни один из них не имел при себе оружия: всё это были бедные люди — нищие, жонглеры, крестьяне, которые обычно и не ведали, где им удастся в следующий раз пообедать, не говоря уж о том, чтобы разжиться деньгами, коих хватило бы на покупку меча.

Но стражники снова скрестили пики перед воротами, осыпали бранью Тристрама, обрушили на него удары и пинки тяжелыми сапогами и пригрозили, что бросят и его, и весь пришедший с ним сброд на растерзание псам. Однако на этот раз старший сын князя не захотел безропотно покоряться; он не ушел от стен замка и стал громко кричать, кричать изо всей мочи, надеясь, что брат услышит его.

«Я не хочу ничего от тебя, Лудольф! — восклицал он. — Мне не нужен твой титул, не нужно твое золото и даже твои владения мне не нужны, клянусь тебе! Я хочу лишь помолиться у гроба моего отца и примириться с ним».

Пауль сверкнул глазами, поглядев на Бастиана, словно тот как раз и был одним из упрямых стражников Фалькенварта. В купе было жарко, на лбу Пауля проступила легкая блестящая испарина.

— Через полчаса ворота замка внезапно открылись. Тристрам и его спутники вошли внутрь. Лудольф самолично принял их и велел выставить им мясо, хлеб и вино.

«Наш отец умер в покое и благости, — сказал он, — и я не хочу отказать тебе в праве вознести молитвы у его гроба».

Они разделили трапезу, а когда наступила ночь, Лудольф вызвался отвести Тристрама и его спутников в фамильный склеп.

Пауль сделал паузу. Его глаза блестели, когда он продолжил рассказ.

— Они спустились в подвал замка; трое слуг сопровождали их, освещая дорогу факелами. Но войдя в склеп, Тристрам и его друзья поняли, что оказались в ловушке. Отблески огня, отбрасываемые факелами, осветили доспехи воинов и лезвия их мечей. Верные Лудольфу люди уже дожидались их.

«Ты страстно желал увидеться с нашим отцом, а значит, будешь рад, если я отправлю тебя прямиком к нему», — насмешливо сказал младший брат.

Его солдаты бросились на спутников Тристрама, которые, не надеясь уже ни на что, отчаянно защищались голыми руками. Ужасная сеча разразилась в склепе. Мечи вонзались в тела безоружных людей, алебарды отсекали им головы. Стены окрасились в алый цвет, пол стал скользким от крови; крики умирающих долетали до деревни, лишая ее жителей сна. Через несколько минут люди Тристрама были мертвы, лишь он один всё еще оставался жив.

В отчаянии он схватил меч покойного князя, лежавший на его каменном надгробии. «Мы — братья! — воскликнул он. — Раз уж ты непременно хочешь видеть меня убитым, сразись со мной. Пускай сама судьба решит, заслуживаю я смерти или нет!»

Лудольф только рассмеялся и махнул рукой, приказывая солдатам завершить начатое. Тристрам отбивался изо всех сил; он успел убить двоих, прежде чем до него все-таки дотянулась чья-то алебарда, и меч выскользнул из рук юноши.

Его заставили встать на колени возле каменного гроба князя, и теперь уже Лудольф взялся за меч отца. Занеся клинок над головой, словно топор мясника, он пристально вглядывался в глаза своему брату-бастарду. В этом взгляде Тристрам прочитал, что настала его последняя минута, и в душе его вдруг воцарился покой. Страх, еще мгновение назад заставлявший юношу дрожать, улетучился. Его место заняла ненависть, холодная и безграничная. Не сводя глаз с Лудольфа, он изрек ужасное проклятье.

Тристрам проклинал своего отца и своего брата, замок и всех его обитателей, землю, на которой тот был возведен, и любого, кто когда-нибудь на нее ступит. «В свой смертный час я по праву стану наследником! — воскликнул он. — Теперь это моя земля, это земля всех отверженных людьми и законом, земля воров, негодяев и предателей! Они одни обретут здесь покой. Все же остальные, кто вступит в мои владения, навеки раскаются. Они окажутся в моей власти, и я уже никогда их не отпущу. Кости их будут ломаться, кожа — слезать с плоти. Их яства источат черви, их тело разъест слабость. Земля поглотит их одного за другим; мертвые по ночам будут восставать из могил, и их крики будут наводить на всех ужас и отчаяние. Эта земля проклята — до тех пор, пока справедливость не восторжествует! Сегодня я, незаконнорожденный сын, своей кровью окропляю этот склеп и испускаю дух, но когда-нибудь, в один прекрасный день, это доведется совершить и тебе, Лудольф. А если ты этого избегнешь, то это сделает другой, подлинный наследник, законный брат, любимый и почитаемый, такой же как ты, Лудольф. Что постигло меня, постигнет и его».

Побелев от ярости, Лудольф вскрикнул: «Ты хочешь, чтобы мои люди прикончили меня в страхе перед твоим проклятьем? Но оно ничего не значит, оно произнесено сыном беспутной девки!»

Пауль умолк. Перестук вагонных колес сопровождал весь его рассказ, но Бастиан почти не замечал этого шума. Теперь ему было понятно, что чувствовала Доро; картины, возникавшие перед глазами, оказались ужасающе реальными и живыми. В купе повеяло ледяным дыханием Средневековья.

— Не медля более ни мгновенья, Лудольф отсек брату голову, — продолжал Пауль. — Кровь Тристрама хлынула на гроб отца и, просочившись сквозь щели, окропила его останки. С этого дня призрак князя бродит ночами по окрестным лесам, будучи не в силах вновь обрести покой.

Лудольф приказал замуровать склеп. Никто не должен был ни слова рассказывать о произошедшем. Однако солдаты, ставшие свидетелями проклятия, не стали держать эту историю в секрете. Через несколько месяцев в замке случился пожар, в котором погибли почти все жители Фалькенварта. Оставшиеся в живых решили, что причина всему — страшное проклятие, которое начало сбываться. Большинство сразу сбежали из замка. Несколько человек, сговорившись, попытались убить Лудольфа, но были схвачены и казнены. После этого покушений на жизнь молодого князя больше не случалось, однако богатство его быстро расточилось, а сгоревший замок так никогда и не отстроили заново. Затем пришла чума. Уже в первую неделю Лудольф пал ее жертвой. Нигде больше в этом краю чума не бушевала с таким неистовством, как в его владениях. Теперь земли Лудольфа называли не иначе как проклятыми. Если кому-либо доводилось ехать в эти места, он делал огромный крюк, лишь бы миновать обугленные руины. Вскоре развалины поросли травой и деревьями, и сегодня никто уже не знает, где в былые времена высился замок. Путешественники же сообщают о темном призраке, который бродит по ночам в здешних лесах. Кое-кто признаётся, что слышал крики, раздирающие душу, пронзительные вопли, похожие на предсмертные стенания спутников Тристрама.