Журнал «Если», 2002 № 10 - Хейсти Роберт - Страница 46

— Полноприводная? — поинтересовался я с невольным уважением, глядя, как мягко машина сворачивает с Татарского проезда на одноименную набережную.

— Да нет, — отозвался водитель, — задне…

— Это хорошо, — прокомментировал я, припомнив некоторые обрывки вчерашней проповеди. — А то бы я обзавидовался. Позеленел бы, как…

— Как одуванчик! — перебила Маришка. — Зависть желтого цвета.

— Странно. Мне всегда казалось, от зависти зеленеют.

— Зеленеют от похоти.

— Ого! — Я притворился удивленным. — Откуда такое знание предмета?

— Память хорошая.

— Хватит обсуждать всякую ерунду, — поморщился в зеркальце заднего вида Пашка. — Приехали.

«БМВ» мягко прошуршала колесами на огороженную стоянку перед ЦДЭ. Пашка первым ступил в тень гигантской подстанции, дождался, пока мы с Маришкой хлопнем дверцами, и тонко пискнул брелоком сигнализации.

— Ну, с Богом! — объявил он. — Кстати, ничего, что я о нем вот так… всуе?

Малый концертный оказался закрытым. Вполне предсказуемый результат в 11 утра понедельника.

— Хорошо, — сказал Пашка, пару раз толкнувшись в запертую дверь. Первый раз — легонько, для очистки совести, второй — уже всерьез, для зачистки. — Попробуем по-другому.

Он подцепил клешней манжету на белоснежном рукаве рубашки, глянул на часы и сказал:

— Думаю, нам туда!

После этого мы минут десять, как какие-нибудь участники броуновского движения, хаотично перемещались по этажам и коридорам Дома Энергетика. Вверх-вниз, туда-обратно, пока не остановились перед неброской желто-коричневой дверью с надписью АДМИНИСТРАТОР.

— Ждите здесь, — скомандовал Пашка. Разочек царапнул для приличия дверь пониже таблички и, не дожидаясь ответа, распахнул. Я успел разглядеть только половинку письменного стола, под которым скучающим маятником раскачивалась чья-то одинокая нога в чулке телесного цвета, прежде чем Пашка, войдя в приемную, плотно прикрыл за собой дверь.

Маришка поискала глазами, куда бы присесть. Не обнаружив ничего достойного, прислонилась к стенке и, естественно, смежила веки.

— Саш, ты слышишь? — спросила она через пару минут пассивного ожидания.

— Что? — Я прислушался. Из-за закрытой двери доносился слабый, и как бы с каждой секундой все более ослабевающий женский смех. — Смеются, кажется. Анекдоты он там, что ли, рассказывает? Для развязки языка.

Смех за дверью то сходил на нет, то вспыхивал с новой силой, словом, изменялся волнообразно. Интриговал.

— Стопроцентный облом! — радостно отрапортовал Пашка, возникнув на пороге. — Порочный круг получается, почти как со смертью кощеевой. Все документы об аренде помещений — в сейфе, ключ от сейфа — у администратора, сам администратор — неизвестно где. Секретарша по крайней мере не в курсе. На работу не явился, по домашнему телефону никто не берет трубку, сотовый — вне зоны уверенного приема. Больше здесь, я думаю, нам никто ничего не скажет. Так что да-вайте-ка по-быстрому сделаем отсюда ноги, пока я окончательно на стрелку не опоздал.

Мы понуро спустились по лестнице вслед за бодро напевающим себе под нос Пашкой. На уровне галереи второго этажа Маришка резко скомандовала: «Стоп!»

Дверь малого концертного зала оказалась распахнутой настежь.

Пашка остановился, поморщился на циферблат часов, но к двери пошел. Мы — следом.

Зал мы нашли совершенно пустым. Сцену тоже — пуще прежнего: ни ударной установки, ни колонок. В память о вчерашних концертах осталась только одинокая микрофонная стойка, которую какая-то женщина в синем рабочем халате, сгорбившись, волокла в направлении маленькой дверцы позади сцены. В осанке и походке ее мнилось мне что-то зловещее.

— Женщина, стойте! — окликнул Пашка.

Стойка с грохотом упала на дощатый пол. Зловещая фигура вздрогнула и замерла, медленно повернулась к нам… и разом утратила всю зловещесть.

Нормальная уборщица. По совместительству — пенсионерка.

— Извините пожалуйста, — виновато улыбнулся Пашка. На лице — раскаяние бешеного кролика. — Мы не собирались вас пугать, только задать пару вопросов.

— Каких таких вопросов? — подозрительно прищурилась старушка.

— Несложных, — пообещал Пашка. — Скажите, вы давно здесь работаете?

— А вы почему интересуетесь? Вы, часом, не из пенсионного фонда?

— Нет, что вы! Не волнуйтесь, — изобразил радушие Пашка, а Маришка прибавила вполголоса:

— Мы из генного…

— А я и не волнуюсь. Чего мне волноваться?

— Вот и отлично. Так давно вы здесь работаете?

— Давно. Десятый год. Нет, постойте-ка! Одиннадцатый…

— И вчера работали?

Старушка задумалась, покачала головой.

— Не, вчера кто работал? Никто не работал. Выходной.

— Ах, да. Скажите, а вы случайно не видели здесь…

Не дослушала.

— Да что я вижу? Я человек маленький, дальше швабры ничего не вижу… А! — Старушку осенило. — Вы, наверное, потеряли что-то? Не пакет такой — желтый, с ручками? Так я его гардеробщице сдала.

— Нет, пакет нас не интересует. Нас интересуют люди, которые собираются в этом зале по воскресеньям. Сектанты.

— Сектанты? — Бабушка недоуменно моргнула. — А!.. Это которые из секции?

— Из секты, — поправил Пашка.

— Ну да, я и говорю, из секции. Из кружка, значит. Не, кружки все давно позакрывали. Это раньше, лет десять назад — были… И кройки и шитья, и аккордеона, и юный электрик… А в подвале был еще стрелковый.

— Достаточно!

— Иной раз по три совка пулек… за ними… выметала… — не сразу остановилась старушка и посмотрела на Пашку с наивным ожиданием во взгляде.

Странно все-таки она себя вела. Неестественно. Такое ощущение, что во время оно старушка служила партизанкой.

— Забудьте, пожалуйста, о кружках и секциях! В данный момент нас интересует один человек. — Павел обернулся к нам с Маришкой. — Еще разу как он выглядел?

Последовали сбивчивые описания, в которых было больше эмоций, чем полезных подробностей.

— Толстый, добрый, лицо, как с иконы? — задумчиво повторила старушка. — Не, такого бы я не забыла.

— Значит, не видели? — из последних сил сдерживая нетерпение, резюмировал Пашка. Правую ладонь он держал на левом запястье, закрывая от себя часы. Тело напоминало перекрученную часовую пружину. Готовность к старту номер один.

Старушка медлила с ответом, решалась. Смотрела испытующе: может, сам отстанет?

— Не, — заявила наконец. — Никогда не видела.

— В таком случае… — неожиданно вступила Маришка. — Почему у вас такое лицо?

— Какое? — в ужасе, уж не знаю, показном или искреннем, всплеснула руками старушка. Всплеск остался незавершенным: ладони потянулись к щекам — потрогать, убедиться, но остановились на полпути.

— Синее! — объявила Маришка, и в голосе ее я услышал ликование, переходящее в триумф. И еще — капельку — облегчение, природу которого я пойму позже: я не одна такая, мне не показалось, я не сошла с ума!

Старушка в трансе рассматривала свои ладони. Как гипнотизер, который собирался усыпить публику в зале, но по ошибке махнул рукой не в ту сторону. Неверный пасс.

Пашка пребывал в ступоре. Не знаю, чему его там учили наставники «по экономической части», но когда подозреваемый во время допроса синеет… Нет, к такому повороту событий Пал Михалыч явно готов не был.

Только я смотрел на происходящее с любопытством, во все глаза, стараясь не пропустить ни единой стадии таинственного процесса, который упустил из виду накануне. Вот как, оказывается, это происходит.

В первый момент вы ничего не замечаете. Маришка, молодец, углядела почти самое начало, потому что догадывалась, наверное, ждала, а то и надеялась… Просто кожа на всем теле приобретает едва различимый синеватый оттенок. Становится светло-синей — вся, одновременно и равномерно. Потом постепенно темнеет. С волосами все тоньше. Они начинают менять цвет от корней, синева распространяется по ним, как кровь по капиллярам. Последними меняются глаза. Они как будто заливаются подкрашенной жидкостью, белки начинают голубеть от границ к центру, затем радужка приобретает какой-то неопределенный цвет, последними тонут, растворяются в синеве зрачки.