Канатная плясунья - Леблан Морис - Страница 31

На острове царило гробовое молчание, и в этой тишине было что-то зловещее. Доротея беспрепятственно дошла до башни с часами. Там по-прежнему мирно паслись лошади Дарио и Эррингтона и стояла мотоциклетка Вебстера. Взмыленный осел пасся тут же с седлом на боку.

Что случилось с несчастным нотариусом? Удрал ли он или попал к бандитам? Где иностранцы, где Эстрейхер со своей шайкой? На все эти вопросы не было никакого ответа. Дело становилось загадочным.

Доротея была не из робких. Она долго была на передовых позициях и привыкла к взрывам, атакам, бомбардировкам и грохоту ураганного огня. Но тут ее нервы дрогнули. Это жуткое молчание, жуткая тишина и сознание, что сейчас на нее нападут, томило ей душу смертельной тоской. Напрасно старалась она овладеть собой, взять себя в руки. Она упорно шла вперед, миновала площадку у старого дуба, тенистую аллею и поднялась к подножию башни Коксэн.

И здесь тишина, жуткая, зловещая. Только листья лепечут да дышит за обрывом море. У подъемного моста — ни души. Вдруг Доротея припомнила, что конверт с припиской у нее в кармане. Надо его спрятать. Понимая, что за ней следят, она засунула руку в сумочку и, не вынимая руки, смяла конверт в небольшой шарик, вошла под своды башни и бросила его под стенку, в уголок, возле ворот подъемного моста.

Не успела она это сделать, как сзади раздался сильный треск и грохот падающего железа. Это решетка моста, провисевшая двести лет неподвижно на ржавых цепях, сорвалась и упала, заградив ей путь отступления.

XVI. Последние пятнадцать секунд

Доротея была заперта во внутреннем дворе башни Коксэн, враги ее победили.

Впрочем, все к лучшему. Ради спасенья Монфокона ей надо было ринуться в открытый бой. В глубине, под сводами, показались двое мужчин. Два револьвера зорко уставились на Доротею.

— Стой, или будем стрелять.

Доротея остановилась. В переодетых матросами бандитах она узнала участников нападения на Мануар-О-Бютт.

— Где мой мальчик? Что вы с ним сделали?

Бандиты подошли к ней вплотную. Один схватил Доротею за руки, другой стал обыскивать.

— Оставьте. Я сам ее обыщу, — раздался голос Эстрейхера, и он вышел из-за выступа стены.

Он был еще в мундире русского солдата, но гораздо больше походил на того Эстрейхера, которого видела Доротея в Роборэе и Мануар-О-Бютте. Исчезла притворная болезненность и робкая запуганность инвалида, и был он, как прежде, надменным, наглым и злым. Доротея только теперь заметила, какой у него уродливый череп с приплюснутым затылком и выпуклой челюстью.

Эстрейхер молчал, не то наслаждаясь, не то смущенный победой. Он долго шагал взад и вперед, заложив руки за спину, и вдруг спросил:

— Есть у тебя оружие?

— Нет!

Эстрейхер махнул рукой. Бандиты исчезли, а он все шагал взад и вперед словно маятник. Доротея всматривалась в его лицо, стараясь найти в нем хоть одну человеческую черточку, хоть что-нибудь порядочное, на что можно было бы опереться. Но в лице Эстрейхера была только грубость, жадность и низкая чувственность. Да, рассчитывать не на что, кроме собственного ума и находчивости. Это и очень мало, и очень много. Ведь тогда, в Мануар-О-Бютте, они тоже стояли лицом к лицу, и победа осталась за нею. Значит, и сегодня не все потеряно. И Доротея храбро приняла бой.

Дерзко и твердо смотрела она в глаза Эстрейхера, встречая его упорный тяжелый взгляд. Эстрейхер усмехнулся:

— Ух, хороша девчонка! Лакомый кусок, черт возьми. Давай еще раз поцелуемся.

Доротея с отвращением отвернулась. Эстрейхера передернуло. Он подошел ближе.

— Чего ты? Разве я тебе еще противен? Неужто все из-за отца? Брось эти глупости. Отец твой был так плох, что все равно бы умер. И потом — настоящим убийцей был не я, а…

— Оставьте память моего отца в покое. Но час тому назад вы убили собственного товарища.

— Вздор, моя милая. Подобных негодяев не жалеют. Он, подлец, хотел меня выдать. Ты это прекрасно угадала. Вообще ты мастер отгадывать. Молодец: самое сложное дело распутываешь шутя. Тебя не надуешь. Ты даже угадала насчет Жоффруа. Этот Жоффруа действительно сродни моим предкам. Ловкая бестия: бьешь без промаха, без колебаний. Ты точно видела мои карты. И что меня особенно удивляет, это твое хладнокровие. Ты ведь понимаешь, чего мне хочется?

— Понимаю.

— И ты не валяешься у меня в ногах. Честное слово, я думал, что ты на коленях запросишь пардону. А ты стоишь и еще смотришь на меня вызывающе.

— Совсем не вызывающе. А просто слушаю.

— Ну, ладно, давай сводить счеты. У нас с тобой два счета, Доротея. Один касается тебя лично. Но об этом после… Другой — относительно бриллиантов. Если бы ты не перехватила конверт, они были бы уже в моих руках. Когда нотариуса поставили к стенке, он сознался, что конверт у тебя. Давай конверт, не то…

— Не то?

— Будет худо Монфокону.

Доротея дрогнула. Ей было противно и больно слышать имя ребенка из уст негодяя. Она понимала, что положение ее безнадежно. В Мануар-О-Бютте их словесная дуэль была только средством выиграть время, потому что ежеминутно могла явиться ожидаемая помощь. А теперь впереди ничего. Надо только взять себя в руки. Победит тот, у кого крепче нервы, кто дольше сохранит присутствие духа и ловко воспользуется промахом противника.

«Надо тянуть, сколько хватит сил, — думала Доротея, — тянуть не до последней четверти часа, а до последней минуты, до последней четверти минуты».

Смело и прямо взглянула она в глаза Эстрейхеру и повелительно сказала:

— Освободите мальчика, иначе я не желаю продолжать разговор.

— Ого, как важно!

— Важно или нет, но я приказываю освободить Монфокона.

— Приказываешь? Это по какому праву?

— По такому, что через несколько минут вас заставят повиноваться.

— Это кто же заставит?

— Мои родственники — Вебстер, Эррингтон и Дарио.

— Вот как! Стыдись, моя милая. Разве можно городить подобную чушь и делать подобные ошибки в расчетах?

И он жестом позвал Доротею за собой.

Выйдя из-под свода, Эстрейхер раздвинул плющ и насмешливо поклонился:

— Полюбуйся на своих родственников.

В полуразрушенной комнате с низким сводчатым потолком лежали связанные иностранцы под охраной бандитов.

— Теперь пойдем дальше. Полюбуйся на дедушку с сынком.

Прошли еще десять шагов, и Эстрейхер снова раздвинул плющ. В такой же сводчатой комнате, но немного потеснее лежали Деларю и Монфокон. Увидев Доротею, мальчик улыбнулся сквозь слезы, а у Доротеи к горлу подкатился клубок. Но она ничем не показала душевной боли. По лицу ее казалось, что ей все равно и что это очень мало касается исхода их беседы.

— Что, — издевался Эстрейхер, — хорошие у тебя защитники? А что ты скажешь о моих молодцах? Трое стерегут пленных, двое — дорогу. О, я совершенно спокоен. Так-то, Доротея. Сегодня тебе не везет. Напрасно ты их отпустила из башни. Я переловил их у входа, как кроликов. И без синяка, без царапинки. Даже с нотариусом вышло сложнее. Он от страха залез на дерево. Пришлось потратить пулю, чтоб он слез. А мальчишка — сущий ягненок. Одним словом, моя милая, твоя армия капитулировала, и ты можешь рассчитывать только на себя. Сила на моей стороне. У меня — люди, оружие. У тебя — ничего.

— Достаточно того, что есть. Ведь секрет бриллиантов у меня, а не у вас. И вам придется волей-неволей освободить моих друзей и ребенка.

— И за это?

— Я отдам вам приписку маркиза.

Эстрейхер недоверчиво посмотрел на нее, задумался.

— Черт с тобой. Это выгодно. Давай приписку.

— Сначала развяжите пленных.

— Не валяй дурака. Давай.

— Сначала развяжите пленных.

Эстрейхер вышел из себя.

— Не дури. Я здесь хозяин. Давай конверт.

— Не дам!

— Дашь!

— Не дам!

И голос ее зазвучал тверже и решительнее. Эстрейхер в бешенстве рванул ее сумочку.

— Нотариус сказал, что ты ее спрятала в сумочку, где лежала медаль.