Александр Агренев. Трилогия (СИ) - Кулаков Алексей Иванович - Страница 270

— Три дня назад ты отдал часы своему брату, с тем, чтобы он заложил их в ломбарде. Захар это сделал, взяв себе треть вырученных денег. Остальные две трети он передал тебе вчера утром.

Из кармана появилась на свет металлическая змейка, тускло заигравшая на свету серебром, и небольшая коробочка, блеснувшая никелем.

— Этот браслет нашли в соседней комнате. Зажигалку — в твоем кармане. Где?

Вместо ответа Федор презрительно сплюнул. На душе было муторно до невозможности, но показывать это он не собирался — знай наших! И на каторге люди живут. Рыжебородый же на это даже лицом не покривил — а просто взял, да и ушел в соседнюю комнату.

Пять минут спустя…

— МММ!!!

Узкий клинок плавно, будто бы в масло, вошел под поясницу, и тотчас левую ногу пронзила невыносимая боль, а в штанах стало подозрительно сыро. Длинные мозолистые пальцы осторожно пощелкали по берестяной рукоятке ножа, помогая острию уйти еще чуть-чуть глубже в тело "кота", и тот отчетливо понял — такое перетерпеть не получится.

— Ты ведь все равно не будешь говорить, правда? Тогда и я звать никого не буду — чего людей туда-сюда гонять, только расстраивать.

Еще пять минут спустя…

Второй нож мягко и даже нежно кольнул его куда-то под челюсть — но вспышка боли была такой, будто с него целиком снимали шкуру.

— Ыыыыы!!!

— Может, еще немножко потерпишь? Ну, совсем чуток? А я тебе за это отличную работенку подкину. Сделаем из тебя лихого ветерана — ногу отнимем, и руку до локтя. А? Для достоверности можно и язык с глазом. Народ у нас жалостливый, до конца жизни на милостыню жить сможешь. Ну, что скажешь?

— Ммуыыыы!!!!

— Да ладно-ладно, сейчас позову. Но если что — ты только мигни, я рядышком.

Увы, счастливая звезда Чуркина закатилась навсегда — кляп на сей раз сняли с Харитона.

— Будешь говорить? Или как?

Напарник Феди с ужасом скосил глаза на своего лучшего друга, затем на его маруху, пребывающую в глубоком, а посему счастливом обмороке, и мелко-мелко закивал.

— Кхе! Кхха!..

Подставив губы под кружку с водой, поднесенную тем самым "сердобольным" мучителем, мужчина сделал несколько судорожных глотков и поперхнулся. Пока он, согнувшись, откашливался-отплевывался, в голову пришла спасительная мысль — а вместе с ней и робкая надежда:

— Все расскажу, как было! Если христом-богом поклянетесь, что нас живыми отпустите!

Даже похрипывающий от боли "кот" притих, напряженно ожидая ответ.

— Говори.

— Побожись, что не убьете!

Рыжебородый, глазами и повадками более всего напоминающий зверя, помедлил, затем аккуратно перекрестился:

— Ни ножом, ни веревкой, ни пулей, и бить тоже не будем. Когда же мы уйдем, вы останетесь здесь, и притом живые. Клянусь. Все? Говори.

Его подельники удивленно и разочарованно переглянулись, а приободренный Харитон глубоко вздохнул, набираясь храбрости и воздуха, и начал свою исповедь:

— Ну… Он к нам несколько раз уже заглядывал, всегда при деньгах, все такое. Один раз лопату при Марьяне открыл, там бумажек — видимо-невидимо!.. И с чумаданом своим никогда не расставался, даже когда ее того.

Заместитель сутенера кивнул на бесчувственное "средство производства".

— Она и предложила замарьяжить его по-тихому, а денежки из чумадана, значица, себе прибрать. Вот. А этот ваш еще и дюже крепкий оказался — сколько мы ему "малины " подлили, быка свалить можно! Ну, когда заснул, мы его ворочать начали, цепку с чумадана пилить — а он возьми, да очнися! Мне приложил, пистоль свой стал искать на поясе, Марьку пнул… Федька и тюкнул его легонько свинчаткой. В висок попал. Случаем получилось, ну кто ж знал, что так оно все повернется!..

Золотистые глаза зверя в один момент стали мертвыми.

— Где его тело?

— Так известно где, одежку прибрали, самого в Неглинку спустили. Так все делают…

Наклонив голову, рыжебородый переспросил:

— Куда его спустили?

Подошедший на два шага ближе "лавочник", метнул на Харитона с Федором ненавидящий взор, и тихо пояснил:

— В сливное отверстие для нечистот. Тут под землей речка Неглинная протекает, в ее коллектор Глеба и скинули.

Мужчина на стуле закрыл глаза и еще больше опустил голову, а все вокруг него невольно вытянулись, буквально кожей ощущая сгустившееся напряжение. Когда молчание стало таким тяжелым, что начало давить на всех не хуже свинцовой плиты, он обронил, так и не поднимая взгляд:

— Видимо мало вас гоняют, если время и силы на бл… остаются. Ну ничего, я это исправлю. Второй!

— Здесь!

— Делай что хочешь, но тело из коллектора достань — его семья должна знать, где похоронен их отец и муж.

Вместо ответа плечистый "лавочник" вытянулся еще больше.

— Чего же ты замолчал, Харитон? Говори дальше.

— Так… Чего говорить-то?

— Например, где его вещи и чемоданчик.

Кающийся убийца на мгновение замялся, затем встретился взглядом с одним из благодарных слушателей и вздрогнул:

— Тряпки продали, остальное поделили. Вот только чумадан пока открыть не смогли, припрятали, и пистоль вместе с ним.

Не дожидаясь следующего вопроса, заместитель сутенера по общим вопросам рассказал, где тайная ухоронка и как ее открыть. Тут же диванчик вместе с его обитателями сдвинули в сторонку, поддели одну половицу, другую — и выложили на стол пригоршню недорогих украшений из серебра, узелок с завязанными в нем банкнотами, и ободранный до металла чемоданчик, с несколькими вмятинами рядом с замком. Поверх него лег небольшой зализанный пистолет с двумя прямоугольниками-обоймами, серебряный нательный крестик, и овальная бирочка с гравировкой. Цепочка, на которой висел смертный медальон, пропала безвозвратно.

Рыжебородый что-то тихо сказал своим подчиненным, затем подошел к чемоданчику, немного повозился, пару рас стукнул, затем с силой надавил — и оставил железяку в покое.

— Заклинило.

Вздохнул, глянул на хозяев жилища, отчего их всех разом начала бить крупная дрожь и скомандовал:

— Собираемся!

Половицы положили обратно, вслед за ним вернулся на прежнее место сам диванчик. Человек с глазами зверя легко обогнул потрепанную мебель — а потом каждого из троицы словно что-то клюнуло в шею, прямо между позвонков. Немного больно, чуть-чуть горячо, и почти не страшно. Вот только странный озноб и онемение, охватившие все тело… Меж тем, "лавочники" деловито избавили их от пут и кляпов, мимоходом пребольно ткнув каждого рукояткой ножа в горло.

— Кхнапо… хрх!

— Горло пройдет часа через два, тогда и позовете на помощь.

Чемоданчик засунули в мешок и вынесли прочь, все остальное исчезло в карманах "лавочников" — все, что принадлежало их товарищу.

— Ну что, Федор, Харитон и Марьяна. Мы уходим, вы остаетесь — живые.

На пол, немного кружась, упал билет, с ведома Сретенской полицейской части позволяющий мещанке Марианне Вуцетич заниматься проституцией у себя на дому.

— Ни ножом.

Блеснула зажигалка убитого Глеба.

— Ни пулей.

Кремень высек несколько искр, и помог родиться небольшому огоньку.

— Ни веревкой.

Огонек перешел на фитилек керосиновой лампы и заметно подрос, заставляя сгустившиеся и почерневшие тени заполошно заметаться и отступить прочь. Скрипнула дверь, изгибая тоненький язычок огня и заставляя тени сплясать короткий танец, а три сердца — забиться в сумасшедшем ритме. Лепесток огня успокоился, разгорелся, как следует, и в глазах недвижимой троицы стал проявляться ужас. Тело, ставшее чужим, невозможность пошевелить даже одним-единственным пальцем, саднящее от боли горло и страшная уверенность в том, что это теперь навсегда…

В небольшой квартирке, расположенной на Соболевом переулке, до самого утра тихо выли-плакали двое мужчин и одна женщина, оплакивая прежнюю жизнь, и привыкая к новой.

Жизни живых трупов.

Глава 17