Она так долго снилась мне... - Коэн Тьерри - Страница 32

Он добродушно осклабился, обнажив желтые зубы. Я любил этого человека, мне нравилось все, что он делает, что говорит. Захотелось обнять его, прижать к себе, сказать, что он проживет еще долго-долго.

— Ну, для этого я еще должен быть достойным человеком.

— Ох, ну я в том уверен!

— Спасибо, это очень любезно с вашей стороны, но суть не только в этом.

Я поведал ему об истории с почтовым переводом. Он выслушал меня очень внимательно.

— Странно вообще-то. Может, правда в природе существуют тайные благотворители. Мне они ни разу не попадались. Но кто-то их наверняка встречал. Но в любом случае есть от чего обеспокоиться…

— Сначала я решил было не обращать внимания и поверить в ошибку. Но теперь очевидно, что тот или та, кто посылает мне эти деньги, знаком с моей ситуацией, сумел как-то обнаружить номер моего счета, знает, где я живу… Есть в этом настойчивом желании анонимно дать мне денег нечто извращенное, а?

— Ну, оставь паранойю старым евреям вроде меня. Может, это твой старинный читатель. Такую вероятность ты не мог себе представить? Ты даровал ему счастье, вот он тебя и благодарит таким образом.

— Анонимно?

— На свете много всяких чудаков.

— Но я уже давно ничего не пишу! Почему тогда читатель прислал мне деньги именно сейчас?

— Говоря так, ты оцениваешь книгу как продукт: срок изготовления, срок хранения, и на свалку, и забыли. Таким образом, ты отрицаешь сам принцип нашего книжного собрания. Ведь ты сам знаешь, что книги не вписываются в линейную концепцию времени. Флобер, Анри де Монтерлан, Золя, Дюма, Толстой и многие другие до сих пор обращаются к современным людям. Дайте книгу Даля ребенку или «Маленького принца» тоскующей девочке-подростку, и они решат, что он написан лично для них, буквально только что. Речь идет, возможно, о читателе, который только что открыл для себя твой роман. И был так потрясен, что решил отблагодарить тебя.

— Не забывайте, что я пишу под псевдонимом. Мне кажется маловероятным, что читателю или читательнице удалось бы разузнать мое настоящее имя.

— Да, я тоже мало в это верю, — смиренно признался он.

— И человек, которым движут добрые чувства, наверняка после первого моего отказа или прекратил бы дальнейшие попытки, или попытался объяснить свой поступок.

— Очевидно, — кивнул мсье Гилель. — Так что ты собираешься делать с этими деньгами?

— Я уже отослал их назад на то почтовое отделение.

— О господи! Я сделал бы то же самое, — признался он. — Этот поступок не поможет тебе расплатиться с долгами, но зато совесть будет чиста и не о чем голову ломать. Сколько ты им там должен?

— Ну, не знаю… Квартплата за несколько месяцев и друзьям по сколько-то… Точно не помню.

— Позволь-ка мне выручить тебя еще разок, — уверенным тоном сказал он.

— Об этом речи быть не может! — возмутился я. — Вы заставляете меня пожалеть, что я обратился к вам. И вы уже и так поступили весьма благородно.

— Одолжив тебе денег? Чушь какая! Благородство — это когда просто так дают. Как этот таинственный благодетель.

— Если это благодетель…

— Я в любом случае хотел повысить тебе зарплату! Так что вот…

— Повысить мне зарплату? За качество моей работы, что ли? Или я вам поднял процент продаж? — усмехнулся я. — Нет, только потому, что я внушаю вам жалость и сочувствие.

Он пожал плечами.

— Оставь красивые слова и сильные чувства на тот момент, когда соблаговолишь вновь начать писать.

— И речи быть не может, я не согласен, — упорствовал я.

— А мне и не нужно твое согласие.

— Вы не имеете права повысить мне зарплату помимо моей воли!

Он расхохотался.

— Ладно, можешь подать жалобу в Инспекцию по охране труда.

— Но… у вас нет средств, чтобы платить мне больше.

— Ты напрасно умаляешь мои финансовые возможности, — жизнерадостно бросил он. — Я играю на бирже. И с тобой сейчас я поступаю ровно по тому же принципу.

Он опять рассмеялся, прочитав недоумение на моем лице.

— Когда деньги вкладывают в какие-то надежные ценности, из них потом всегда можно извлечь выгоду. Я вкладываю деньги в тебя. Играю на биржевой ценности твоей души.

Видок у меня был обалдевший, поэтому старик залился хохотом, сотрясшим его тощее тело, а потом зашелся хриплым, настораживающим кашлем.

— Видишь, ты уже поднял мне настроение, вот и первая выгода! Кто меня еще развлечет и растрогает, если не ты?

Он наклонился ко мне, взял меня за руку, сжал ее и приложил к своему сердцу. Я поразился, какой он худой, кожа да кости.

— Послушай, Иона… Жизнь не наградила меня детьми. Но, если бы у меня был сын, мне бы хотелось, чтобы он был похож на тебя. Так что порой, когда я начинаю грезить, я представляю, что ты и есть мой сын. Может, ты им и был в какой-нибудь другой жизни, кто знает? Не бывает случайных встреч, вот оно как.

Он, казалось, тщательно подыскивает слова.

— Не лишай меня удовольствия повести себя так, как повел бы отец, хоть я всего лишь полусумасшедший старый книготорговец, — произнес он сдавленным от волнения голосом.

В глазах его стояли слезы, рука все еще сжимала мою руку.

— Я согласен, — сказал я. А что мне еще оставалось? — Потому что мне действительно нужны эти деньги. Но и потому, что люблю вас, как отца.

— Спасибо, — ответил он.

Динамика развития любви необычна. Динамика эта не поддается логическому объяснению и уносит все и вся в своем неудержимом движении. Жош и мсье Гилель призвали меня ловить счастье, которое само идет в руки. Да я и сам был счастлив от переполнявших меня чувств. Однако мой энтузиазм был ничем не обоснован. Потому что в той любви лишь я, ослепленный любовью, питал какие-то надежды. А возлюбленная моя и не подозревала, что я существую, люблю и надеюсь.

Однако всем нам троим хотелось верить, что моих чувств достаточно для возникновения прекрасного и возвышенного романа. До этого я ходил понурившись и хоть не спотыкался, но не решался заглянуть в свою жизнь даже на шаг вперед. Благодаря этой девушке я сумел высоко поднять голову, она открыла передо мной горизонт, в котором я даже смог увидеть себя. Те, кто меня любил, глядели в ту же сторону, что и я, радовались, что я так изменился, представляли себе мое грядущее счастье. Мы все наивно полагали, что чистые добрые чувства способны пробить стену между мечтой и реальностью. Примерно так чувствительный читатель начинает верить, что придуманные персонажи книги — живые люди. Потому что иначе ему нельзя. Потому что считай он иначе — и мир превратился бы в сплошное оскорбление для его чувств. Да, думаю, что мсье Гилель и Жош испытывали как раз именно то, что всегда ощущают свидетели зарождающейся любви. Так маленький мальчик уверен, что станет футболистом, актером или писателем. А раз мы его любим, нам хочется ему верить, и мы меняем нашу привязанность на товары, популярные на рынке пожеланий и иллюзий.

В моем случае эта любовь существовала только в моем воображении. Она была всего лишь эгоистической проекцией моего желания, одиноким криком у подножия горы. Любимый человек ничего не знал о моих чувствах, не подозревал даже о моем существовании. Да и я знал о ней так мало… Поэтому все было довольно бессмысленно, по правде говоря. Чтобы история происходила, она должна как-то начаться. Мне необходимо было как-то войти с ней в контакт, показать ей свою любовь, предложить ее в виде искреннего и благородного дара, позвать в чудесное совместное путешествие по жизни. Но боязнь быть отвергнутым была едва ли меньше, чем надежда. Ведь, возможно, она меня отвергнет. Или же мы начнем встречаться, но ее характер, ее голос, взгляды, нравственные ценности окажутся вовсе не такими, как я ожидал. Тогда меня ждет ужасное разочарование. Эта любовь стала для меня единственной надеждой на будущее.

Но мечты уже перестали меня удовлетворять, и теперь я рассматривал свою бездеятельность как форму трусости. Я должен подойти к ней, заговорить. Но как начать разговор так, чтобы банальность не омрачила наши будущие отношения?