Владимир Высоцкий без мифов и легенд - Бакин Виктор Васильевич - Страница 213

213

Заботились не только о людях в очереди к гробу, но и ждали провокаций. Москва набита иностранцами — такой удобный слу­чай... Из этих соображений у Театра на Таганке дежурили двести милиционеров, на всем пути к Ваганькову катафалк сопровождала ГАИ, а возле кладбища процессию ожидали пятьсот стражей поряд­ка и два экипажа «скорой помощи».

Бабек Серуш: «Уже все оцеплено и никого не пускают. Как я ни пытался — ничего не получается... Ну ни в какую! А очередь про­тянулась вниз — почти до гостиницы «Россия». Я чуть не заплакал.

Черт возьми! Неужели я не попрощаюсь с Володей?! Там стояли ав­тобусы... И я взял и просто прополз под автобусом... Я поднимаюсь, а милиционер не может понять — откуда я взялся? В строгом чер­ном костюме — из-под автобуса?! «Ну есть у тебя хоть какое-нибудь удостоверение?» — «Есть фотография с Володей... Вот видишь, я его друг!» И меня выручила эта фотография... Милиционер меня про­пустил, и я попрощался с Володей».

Поскольку все советские кино- и телеоператоры были заняты на Олимпиаде и снимали тех, кто выше прыгнет, кто быстрее про­бежит, кто дальше метнет копье, то ни один из них не был послан, для того чтобы снять похороны. Снимали иностранцы...

Бабек Серуш: «У меня есть видеозапись похорон Володи. Во время съемок к моему сотруднику Джорджу Диматосу подошел ге­нерал МВД и сказал, что снимать запрещено. Нас выручил Иосиф Кобзон. Он сказал тогда генералу: "И вам не стыдно, что я — еврей Кобзон — должен просить вас, чтобы эти люди могли снять похо­роны русского поэта!"»

Снимал хронику похорон корреспондент Датского телевидения Сэмюэль Рахлин. Он был потрясен всенародным горем. Через год С.Рахлин выпустит один из первых в мире документальных филь­мов о Высоцком — «Владимир Высоцкий — народный певец, народ­ный герой» («Vladimir Vysotsky: Folksinger, Folkher»).

BIO

часов в зале тихо зазвучала музыка — «Всенощная» Рахма­нинова, Бетховен, Шопен, Прокофьев, «Реквием» Моцарта, «Стра­сти по Матфею» Баха... Следом — Шостакович, музыка к «Гамле­ту»... И церковный хор.

Медленно-медленно, по двое в ряд, толпу начали процеживать в театр... Ни на одном лице не было любопытства, не было фаль­ши. Скорбь была правдивой и целомудренной. Открыто плакали и мужчины, и женщины...

На сцене сидели у гроба отец, мать, Марина, дети и другие близ­кие люди, труппа театра, остальные — в партере и на балконе. Сце­ну от зала отгородила шеренга молодых ребят в голубых рубашках. Это ученики школы каратэ, которых привел А.Штурмин по просьбе Любимова: «Володе, наверное, было бы неприятно, если бы в театре была милиция...» У гроба менялся караул из актеров театра...

Идут и идут люди... Час, второй, третий... Как-то ухитряются укладывать свои цветы — кажется, что на сцене уже нет места.

Ю.Медведев: «Я хотел попрощаться и уйти. В этот день не хо­телось видеть людей, ищущих глазами Марину Влади или сыновей от первого брака... Я ошибся. Я стоял у изголовья, и в мою неволь­ную обязанность входило просить людей не задерживаться у гро­ба... Ведь могла бы остановиться вся многотысячная очередь людей, которые пришли проститься с Володей...

— Будьте добры, пройдите, пожалуйста... Прошу вас, не задер­живайтесь...

Я стоял у гроба, пока Володю не вынесли из театра. И я не ви­дел ни одного любопытствующего! Только ощущение большой лич­ной потери...

И слезы... Казалось, что я уже давно забыл, что это такое... А тут слезы лились непрерывно все эти часы... Что-то не совсем понятное происходило со мной. Да и не только со мной...»

Л.Филатов: «...всех невозможно было пропустить. И всех торо­пили: «Товарищи, побыстрее, побыстрее, — тихонечко говорили. — Побыстрее, товарищи, потому что очень много людей». И вдруг остановился какой-то старик на костылях. Весь в орденах. Седой совершенно человек, белый как лунь, с одной ногой. Застыл над гробом. И никто ему, конечно, не посмел сказать: «Проходите, то­варищ, проходите!»

Или, скажем, совершенно ортодоксальная старушка в платоч­ке. Ну трудно предположить, глядя на старушку, что она увлекалась песнями Владимира Высоцкого. Но она попросила, чтоб ее чуть-чуть приподняли — она очень хотела попрощаться и поцеловать Владимира.

Это то, что мы называем действительно национальной утратой».

Пришли проститься с артистом московские театры: «Совре­менник» и МХАТ, Театр на Малой Бронной и Ермоловой, Малый, Сатиры, Вахтангова, Моссовета... Лица, примелькавшиеся на экра­не, мгновенно узнаваемые: М.Ульянов, Г.Бортников, М.Боярский, И.Саввина, Л.Дуров, М.Козаков, В.Дашкевич, М.Захаров, А.Миро­нов, М.Вертинская, Ю.Ким, Р.Быков и многие, многие другие... На­кануне в культурном центре Олимпиады был концерт, и они, слов­но с той сцены, всем составом перенеслись сюда.

Пришли космонавты. Проходят в общей очереди, потом стано­вятся в почетный караул... Приходящие сходили со сцены и сидели в зале. Но темнота и тишина создавали впечатление, что зал пуст...

Р.Быков: «...Это был очень погожий день, теплый с голубым не­бом, очаровательными облаками. Толпа была уже у театра, как со­общили, около тридцати тысяч. Люди сидели, стояли на крышах до­мов, универмага, киосков. И первое, что поразило, причем об этом стоит подумать: когда собирается много народу, человек сто, две­сти, триста (а уж в тысяче уже наверняка), найдется один пьяный и один хулиган. И пьяный, и хулиган, чтобы ни происходило во­круг, попытается, как это говорится в быту, «потащить одеяло на себя», стать в центре внимания. Не нашлось среди тридцати ты­сяч человек ни одного пьяного, ни одного хулигана. Быть может, и были выпившие люди, и даже наверняка. Но только они не тащи­ли одеяло на себя. Повестка дня была ясна и волновала всех — по­хороны Высоцкого...

Это были народные похороны. Я сидел на полу. Гроб стоял на сцене. Я сел впереди. Так получилось — пришел и сел... И волей-неволей смотрел, смотрел на лица проходящих мимо гроба людей в течение нескольких часов. И эти лица привлекли к себе внима­ние, несмотря на то что отвлечься от самого факта смерти Влади­мира Семеновича было трудно. И, тем не менее, факт был значи­тельный. Кто шел прощаться? Шла новая Москва, лицо которой до этого момента я знал не очень близко. Москва, которая мне глубо­ко понравилась. Я даже не знал, что она может так четко себя вы­разить... Это была молодая Москва. Не в возрасте восемнадцати — девятнадцати лет, а в возрасте двадцати пяти — тридцати пяти лет. Это были молодые пары — муж с женой, семья — это было видно. Лица были достаточно интеллигентны, достаточно просты. Не было никакого показного горя: кто плакал, тот плакал, кто был притих­ший, тот — притихший. Это были естественные люди с естествен­ным выражением лиц...»

По приблизительным подсчетам прошло около 7000. Другие ты­сячи так и не смогли пройти, хотя Любимов говорил, что простят­ся все, даже если это будет ночью. Он наивно надеялся, что Мини­стерство культуры разрешит перенести спектакль, который должен состояться на той же сцене вечером в понедельник, но не тут-то было...

В начале третьего стало ясно, что прощание, если его не оста­новить, будет продолжаться бесконечно...

Люди, которые поняли, что все-таки не увидят его, передава­ли свои цветы стоящим впереди, и цветы поплыли по остановив­шейся реке.

А в зале звучало: «С миром отпущаеши раба твоего...»

За несколько минут до начала панихиды зазвучал чистый и спо­койный голос Гамлета-Высоцкого:

И вот доступ прекращен. Несколько минут покоя, никто нику­да не движется, фоторепортеры не щелкают камерами.

Любимов открыл гражданскую панихиду.

А.Эфрос: «И был страшный момент, когда Любимов подошел и произнес — он хотел сказать: «Разрешите начать митинг», но про­изнес только «Разрешите...» — и не закончил. Этот сбой «железно­го» Любимова был для меня сильной неожиданностью. И все вокруг встали, и воцарилась тишина, невероятная тишина воцарилась...»