Ведьмак (большой сборник) - Сапковский Анджей - Страница 559

— Цири, начни с той стороны, — скомандовал Геральт, слезая с лошади, — а ты, Лютик, посмотри с той.

Развешанные на ветках досочки колебались на ветру, сталкивались, словно колотушки.

В основном здесь сообщалось об обычных после войны поисках пропавших родных. Много было объявлений типа «ВЕРНИСЬ, Я ВСЕ ПРОЩУ», немало извещений об эротическом массаже и подобного рода услугах в окрестных селах и городках, много объявлений и торговых реклам. Была любовная переписка, были доносы и анонимные заявления, подписанные доброжелателями. Попадались также досочки, содержащие философские взгляды их авторов — в основном кретинско–бессмысленные либо омерзительно непристойные.

— О! — воскликнул Лютик. — Замку Растбург срочно требуется ведьмак. Оплата высокая, ночлег по высшему классу и экстраординарный стол гарантируются. Воспользуешься, Геральт?

— Ни в коем случае.

Сообщение, которое они искали, нашла Цири.

И тут же сказала ведьмаку то, чего он ожидал уже давно.

— Я еду в Венгерберг, Геральт, — повторила она. — Не хмурься. Ты же знаешь, я должна. Она ждет меня там.

— Знаю.

— Ты едешь в Ривию, на встречу, из которой все время делаешь секрет.

— Сюрприз, — поправил он. — Сюрприз, а не секрет.

— Ладно, пусть будет сюрприз. А я покончу в Венгерберге со всем, что полагается, заберу Йеннифэр, и мы будем в Ривии через шесть дней. И незачем прощаться. Не навек расстаемся. Всего на шесть дней. До свидания!

— До свидания, Цири.

— Ривия, через шесть дней, — повторила она еще раз, заворачивая Кэльпи.

И сразу пошла галопом. Скрылась очень быстро, а Геральт почувствовал, как какая–то страшная, холодная, когтистая лапа стискивает ему желудок.

— Шесть дней, — задумчиво повторил Лютик. — Отсюда до Венгерберга и обратно до Ривии… В сумме почти двести пятьдесят миль… Это невозможно, Геральт. Конечно, на той адской кобыле, на которой девочка может двигаться со скоростью курьера в три раза быстрее нас, теоретически — только теоретически — можно за шесть дней покрыть такое расстояние. Но даже ее дьявольской кобыле необходимо отдыхать. Да и на таинственное дело, которое Цири собирается завершить, тоже ведь уйдет какое–то время. Стало быть, невыполнимо…

— Для Цири, — сжал губы Геральт, — нет вещей невыполнимых.

— Неужто…

— Она далеко не та девочка, которую ты знал, — оборвал Геральт. — Не та.

Лютик долго молчал.

— У меня странное ощущение…

— Замолчи. Не говори ничего. Очень тебя прошу.

Май кончился. Близилось новолуние, луна шла на ущерб и была уже совсем тоненькой. Они ехали к маячившим на горизонте горам.

Ландшафт был типично послевоенный. Посреди полей то тут, то там вздымались могильные холмики и курганы, в буйной весенней зелени белели черепа и скелеты. На придорожных деревьях болтались повешенные, на дорогах, в ожидании голодной смерти, сидели нищие. У леса, в ожидании, когда нищие ослабеют, сидели волки.

Отстраивались деревни и поселки, от которых остались лишь закопченные трубы печей, стучали молотки, визжали пилы. Неподалеку от развалин бабы дырявили сожженную землю мотыгами. Некоторые, спотыкаясь, тянули бороны и плуги, а холщовые шлеи врезались им в исхудавшие плечи. В бороздах дети охотились на личинок и дождевых червей.

— У меня неясное ощущение, — сказал Лютик, — что здесь что–то не так, чего–то недостает… Тебе не кажется, Геральт?

— А?

— Что–то здесь ненормально.

— Все здесь ненормально, Лютик. Все.

Ночью, теплой, черной и безветренной, освещенной далекими вспышками молний и заполненной неспокойным ворчанием громов, отдыхающие после дня езды Геральт и Лютик увидели, как горизонт на западе расцветился красным заревом пожара. Это было недалеко, поднявшийся ветер принес запах гари и дыма. Принес он и обрывки звуков. Они слышали — хоть и не желали слушать — крики убиваемых, вой женщин, наглый и торжествующий рев банды.

Лютик молчал, то и дело тревожно косился на Геральта.

Но ведьмак даже не дрогнул, даже не повернул головы. А лицо у него было как из латуни.

Утром двинулись дальше. На поднимающиеся над лесом струйки дыма даже не смотрели.

А потом столкнулись с колонной поселенцев.

Они шли длинной колонной. Медленно. Несли маленькие узелки.

Шли в полной тишине. Мужчины, юноши, женщины, дети. Шли без вздохов, без плача, без слова жалобы. Без криков, без отчаянных рыданий.

Крик и отчаяние стояли у них в глазах. Пустых глазах обездоленных людей. Ограбленных, избитых, изгнанных.

— Кто это? — На Лютика не подействовала враждебность в глазах сопровождавшего колонну офицера. — Кого вы гоните?

— Нильфгаардцев, — ответил с высоты седла поднаместник[132], румяный парнишка, встретивший самое большее восемнадцать весен. — Нильфгаардских поселенцев, приползли, понимаешь, на нашу землю словно тараканы. Вот мы их будто тараканов и выметаем. Так решено в Цинтре, и так записано в мирном договоре.

Он наклонился, сплюнул.

— А я, — продолжал, вызывающе глядя на Лютика и ведьмака, — будь в моей власти, их отсюда живьем бы не выпустил, подлецов.

— А я, — протяжно бросил седоусый унтер–офицер, кинув на своего командира взгляд, явно лишенный почтения, — будь это в моей власти, оставил бы я их в покое на их фермах. Не стал бы изгонять из страны хороших кметов. Радовался бы, что сельское хозяйство у них процветает. И есть, что в рот положить.

— Глупы вы, вахмистр, будто сапог валяный, — проворчал поднаместник… — Это ж нильфгаардцы! Не наш язык, не наша кровь, не наша культура. Сельскому–то хозяйству мы радовались, а на сердце своем змею согревали. Предателей, готовых ударить в спину… Может, думаете, меж нами и Черными уже навсегда согласие? Нет, пускай идут откуда пришли… Эй, солдат! Там у одного тележка. А ну, сбегай–ка, живо!

Приказ был выполнен с запалом. С применением не только палки, но и каблуков.

Лютик кашлянул.

— А вам что, может, не нравится? — Мальчишка–поднаместник смерил его взглядом. — Может, вы — нильфгаардец?

— Упаси боже, — сглотнул Лютик.

У многих идущих мимо них пустоглазых, двигающихся словно автоматы женщин и детей была рваная одежда, опухшие, в синяках лица, бедра и бока покрыты засохшими струйками крови. Многих приходилось поддерживать, чтобы они могли идти. Лютик глянул на Геральта, и ему стало страшно.

— Пора нам, — пробормотал он. — Бывайте, господа солдаты.

— Бывайте, господа путники, — ответил вахмистр.

Поднаместник даже головы не повернул, увлеченный высматриванием, не несет ли кто из поселенцев багажа побольше, чем установлено цинтрийским миром.

Колонна поселенцев двигалась.

Послышались высокие, отчаянные, полные боли крики женщины.

— Геральт! Нет! — простонал Лютик. — Не делай ничего, умоляю… Не вмешивайся…

В одну из ночей, беспокойную, то и дело рассекаемую молниями, ведьмака снова разбудил сон. На этот раз он тоже не был уверен, что не попал из одного сна в другой.

Снова над последними тлеющими угольями костра вздымалась мерцающая ясность, пугающая лошадей, снова в ясности этой был огромный замок, черные колонны, стол, сидящие за ним женщины.

И две женщины, стоявшие у стола. Черно–белая и черно–серая.

Йеннифэр и Цири.

Ведьмак застонал во сне.

Йеннифэр была права, отсоветовав Цири надевать мужскую одежду. В мужской одежде, похожая на мальчишку, Цири чувствовала бы сейчас себя по–дурацки. Здесь, в этом зале. По сравнению с шикарными, сверкающими драгоценностями женщинами. Она была рада, что позволила одеть себя в сочетание черного и серого, ей льстили одобрительные взгляды, которые бросали эти шикарные женщины на ее разрезные рукава с буфами и высокую талию, на бархат, украшенный небольшой бриллиантовой розой.