Ведьмак (большой сборник) - Сапковский Анджей - Страница 368

Она умолкла, глядя в темноту.

— И понятия не имела, что это за человек. Какой это человек.

Бирка когда–то была селом богатым, красивым и живописно расположенным — ее желтые крыши и красные черепицы плотно заполняли котловину с крутыми лесистыми склонами, меняющими цвет в зависимости от времени года. Особенно осенью Бирка радовала взгляд и впечатлительное сердце.

Так было до тех пор, пока поселок не сменил названия. А получилось это так: молодой кмет, эльф из ближнего эльфьего поселения, был насмерть влюблен в мельникову дочку из Бирки. Кокетка–дочка высмеяла притязания эльфа и продолжала «общаться» с соседями, знакомыми и даже родственниками. Те стали подтрунивать над эльфом и его слепой как у крота любовью. Эльф — что довольно нетипично для эльфов — воспылал гневом и жаждой мести, причем воспылал чрезмерно. Однажды ветреной ночью он подкинул огонь и спалил всю Бирку.

Потерявшие практически все погорельцы пали духом. Одни пошли по миру, другие перестали работать и запили. Деньги, которые собирали на восстановление, постоянно растрачивались и пропивались, и теперь богатое некогда поселение являло собой образец нищеты и отчаяния, стало сборищем уродливых и кое–как сляпанных халуп под голым и начерно обгоревшим склоном котловин. До пожара у Бирки была овальной формы центральная рыночная площадь, теперь же из немногочисленных более или менее прилично восстановленных домов, амбаров и винокурен выстроилось что–то вроде длинной улочки, которую замыкал фасад поставленного совместными усилиями постоялого двора и трактира «Под головой химеры», который содержала вдова Гулё.

И уже семь лет никто не пользовался названием «Бирка». Говорили «Пылкая Ревность», для сокращения — просто «Ревность».

По улице Ревности ехали Крысы. Стояло холодное, облачное, хмурое утро. Люди скрывались в домах, прятались в сараях и мазанках. У кого были ставни — тот с треском захлопывал их, у кого были двери — тот запирал их и подпирал изнутри колом. У кого еще оставалась водка, тот пил для куражу. Крысы ехали шагом, демонстративно медленно, стремя в стремя. На их лицах лежало безграничное презрение, но прищуренные глаза внимательно рассматривали окна, навесы и углы строений.

— Один бельт из арбалета, — громко предостерег на всякий случай Гиселер. — Один щелчок тетивы — и начнем резать!

— И еще раз пустим здесь красного петуха! — добавила звучным сопрано Искра. — Оставим чистую землю и грязную воду!

У некоторых жителей наверняка были самострелы, но не нашлось такого, кто захотел бы проверить, не болтают ли Крысы на ветер.

Крысы слезли с лошадей. Отделяющую их от трактира «Под головой химеры» четверть стае прошли пеше, бок о бок, ритмично позванивая и бренча шпорами, украшениями и бижутерией.

Со ступеней трактира, увидев их, смылись трое ревнюков, гасивших вчерашнее похмелье пивом.

— Хорошо, если б он был еще здесь, — буркнул Кайлей. — Шляпанули мы. Нечего было тянуть, надо было гнать сюда хотя бы ночью…

— Балда, — ощерилась Искра. — Если мы хотим, чтобы барды о нас песни слагали, то нельзя было делать этого ночью, впотьмах. Люди должны видеть! Лучше всего — утром, пока еще все трезвые, верно, Гиселер?

Гиселер не ответил. Он поднял камень и с размаху засадил им в дверь трактира.

— Вылезай, Бонарт!

— Выползай, Бонарт! — хором подхватили Крысы. — Выползай, Бонарт!

Внутри послышались шаги. Медленные и тяжелые. Мистле почувствовала пробежавшую по спине дрожь.

В дверях появился Бонарт.

Крысы невольно отступили на шаг, каблуки высоких сапог уперлись в землю, руки ухватились за рукояти мечей. Охотник за наградами держал свой меч под мышкой в ножнах. Таким образом, у него были свободные руки — в одной очищенное от скорлупы яйцо, в другой — кусок хлеба.

Он медленно подошел к поручням, взглянул на Крыс сверху, свысока. Он стоял на крыльце, да и сам был велик. Огромен, хоть и тощ, как гуль.

Он глядел на них, водил водянистыми глазами от одного к другому. Потом откусил сначала кусочек яйца, потом кусочек хлеба.

— А где Фалька? — спросил невнятно. Крошки желтка ссыпались у него с усов и губ.

— Гони, Кэльпи! Гони, красавица! Гони что есть мочи!

Вороная кобыла громко заржала, вытянула шею в сумасшедшем галопе. Щебенка градом летела из–под копыт, хотя казалось, что копыта едва касаются земли.

Бонарт лениво потянулся, скрипнул кожаной курткой, медленно натянул и старательно расправил лосевые перчатки.

— Как же так? — скривился он. — Убить меня хотите? И за что же?

— А за Мухомора, чтоб далеко не ходить, — ответил Кайлей.

— И веселья ради, — добавила Искра.

— И для собственного спокойствия, — подкинул Рееф.

— А–а–а, — медленно протянул Бонарт. — Вон оно, значит, в чем дело–то! А ежели я пообещаю оставить вас в покое, отстанете?

— Не–а, пес паршивый, не отстанем, — обольстительно улыбнулась Мистле. — Мы тебя знаем. Знаем, что ты не отлипнешь, будешь тащиться следом и ждать оказии тыркнуть кого–нибудь из нас в спину. Выходи!

— Помаленьку! Помаленьку! — Бонарт усмехнулся, зловеще растягивая губы под седыми усами. — Поплясать мы всегда успеем. Чего понапрасну возбуждаться–то? Для начала послушайте мое предложение, Крыси. Предлагаю выбор, а уж вы поступите по своему разумению.

— Ты чего бормочешь, старый гриб? — крикнул Кайлей, горбатясь. — Говори ясней.

Бонарт покачал головой и почесал ягодицу.

— Награда за вас назначена, Крыси. Немалая. А жить–то надо.

Искра фыркнула на манер лесного кота, по–кошачьи раскрывая глаза. Бонарт скрестил руки на груди, переложив меч на сгиб локтя.

— Немалая, говорю, награда за мертвых. За живых чуток поболе. Поэтому мне, честно говоря, все едино. Лично против вас я ничего не имею. Еще вчера думал, что прикончу вас просто так, интереса и веселья ради. Но вы пришли сами, сэкономили мне время и силы и тем прямо за самое сердце меня взяли. Поэтому позволю вам выбирать. Как хотите, чтобы я вас взял: по–доброму или по–злому?

На скулах Кайлея заходили желваки. Мистле наклонилась, приготовилась к прыжку. Гиселер схватил ее за плечо.

— Он хочет нас раззадорить, — прошипел он. — Пусть болтает, каналья!

Бонарт прыснул.

— Ну? — повторил он. — Так как: по–доброму или по–злому? Я, к примеру, советую первое. Потому как, понимаете, по–доброму га–а–а–раздо меньше больно.

Крысы как по команде выхватили оружие. Гиселер махнул клинком крест–накрест и замер в позиции фехтовальщика. Мистле сочно сплюнула.

— А ну, иди сюда, костяное чучело, — сказала она внешне спокойно. — Иди, подлюга. Прикончим, как старого, седого, завшивевшего пса.

— Стало быть, предпочитаете по–плохому. — Бонарт, глядя куда–то поверх крыш домов, медленно вытянул меч, отбросив в сторону ножны. Не спеша спустился с приступочек, позвякивая шпорами.

Крысы быстро расположились поперек улочки. Кайлей отошел дальше всех влево, почти к стене винокурни. Рядом с ним встала Искра, кривя тонкие губы в присущей ей страшной ухмылке. Мистле, Ассе и Рееф отошли вправо, Гиселер остался посредине, поглядывая на охотника за наградами из–под прищура.

— Ну, лады, Крыси. — Бонарт осмотрелся по сторонам, глянул в небо, потом поднял меч и поплевал на острие. — Коль пошла такая пляска… А ну, музыка! Играй!

Они бросились друг на друга, словно волки, мгновенно, тихо, без предупреждения. Запели в воздухе клинки, заполняя улочку стоном стали. Вначале были слышны только удары клинков, вздохи, стоны и ускоренное дыхание.

А потом неожиданно и вдруг Крысы начали кричать. И умирать.

Рееф вылетел из клубка первым, треснулся спиной о стену, брызжа кровью на грязно–белую известку. За ним нетвердым шагом выкатился Ассе, согнулся и упал на бок, попеременно сгибая и разгибая колени.

Бонарт вертелся и прыгал как волчок, окруженный мерцанием и свистом клинка. Крысы пятились от него, подскакивали, делая выпады и отпрыгивая, яростно, заядло, безжалостно и… безрезультатно. Бонарт парировал, рубил, нападал, непрерывно атаковал, не давал передышки, навязывал темп. А Крысы отступали. И умирали.