Побег - Лаврова Ольга - Страница 23

Три раза повторил он красивое словечко. Пусть про­никнет в сознание ли, в подсознание Багрова – куда пробьется. Главное, что дано имя. Оно предписывает со­блюдение определенных принципов. Оно подразумевает, что соперники достойны друг друга и равны.

И уже по праву дуэлянта (а не инспектора МУРа) Томин спросил:

– Скажите, почему вы не явились в милицию, хотя дали слово жене?

– Этого ты не трожь! – запретил Багров.

Но дуэлянт Томин не послушался:

– Она сидела там, в дежурной части, и ждала. При­несла какие-то трогательные свертки с едой… Потом мы стали собираться за вами. Майя Петровна увидела, как заряжают пистолеты, и помертвела.

«И я обещал не стрелять в ее мужа… Ах, чтоб меня ободрало – обещал не стрелять!»

– Я пришел образумить вас, Багров.

– Замолчи, майор.

– Нет, раз начал, то договорю. Я ведь побывал в колонии и добрался до Калищенко. Калищенко – мразь и подлый врун!

– Кончай! – почти взмолился Багров, не в силах перенести еще один нравственный переворот.

– Минутку внимания. Мы намерены стреляться. Ис­ход неизвестен, а перед смертью не врут. И я говорю вам: у вас нет дела в Новинске! Ни единый человек не допускает даже мысли о правоте Калищенко. Один вы. Почему?..

Багров забыл придерживать дверь, слушая Томина. Она покачивалась под ветром, все шире открываясь. До­несся скрип шагов. Багров выглянул.

– Кто там третий топает? – спросил без интереса.

– Наверное, шофер. Надоело ждать в машине. Но сюда никто не войдет, пока наш разговор не кончится… так или иначе.

…Двое снаружи чувствовали, что находятся под наблюдением, и Гусев загодя подал знак шоферу, чтобы тот не бежал: нельзя было выказывать тревогу.

– Товарищ капитан, сейчас передали по рации…

– Потише, Андрей.

– Багров вооружен! Сбил мотоциклиста, взял пистолет…

– Мать честная! – ужаснулся Иван Егорыч.

Гусев выразился более энергично.

Оба дослушали подробности и по-новому поняли поведение Багрова. Эх, минут бы на десять – пятнадцать раньше! А теперь что сделаешь, когда майор у него!

Удалось ему? Не удалось? Какая внутри обстановка? Чем помочь?

Гусев надумал:

– Ты, Андрей, закури и иди спокойно, будто обратно к машине. Потом тихо-тихо кругом сарая. Найди сбоку дырку, щель. Разглядеть вряд ли, но, может, хоть расслышишь, что там. Если майор в опасности, махнешь нам. Будем врываться.

Участковый тоже надумал и даже более мудро:

– Михаил Терентьич! – крикнул он. – Живой мотоциклист-то! В больницу свезли. Побился сильно, однако живой! Слышь, Михаил Терентьич?

– Слышу… – отозвался Багров после паузы.

И участковому полегчало; верно он угадал: Багров боялся, что на нем уже висит покойник. Теперь психике – разгрузка, а значит, и майору помощь.

Действительно, у Томина крепла уверенность, что возможен мирный исход. Он говорил и говорил, а Багров слушал. Это было уже очень много – что слушал. Конечно, не все слышал. Что-то пролетало мимо ушей, что-то глохло в толще недоверия, но что-то все же про­сачивалось.

Терзаясь противоречивыми чувствами, Багров при­стально всматривался в лицо человека, белевшее шагах в трех. Друг? Враг? Рука с пистолетом была почти опущена, ноги едва держали. Если поверить, то снова жить. Но как поверить?..

– Мне кажется, я понимаю вас, Багров. Сначала Пал Палыч кое-что объяснил насчет вашего характера. Потом люди в колонии. Потом я приехал в Еловск и дослушал про вас остальное. Вспомните, в критические моменты вас всегда губила водка. Вот и сегодня дорвались – и сошли с рельсов. Немудрено после недели в бегах. Но еще не поздно. Еще есть выбор.

«Скоро сам растрогаюсь от своего красноречия. Не­ужели не проймет?»

– Если собственной жизни не жалко, пожалейте жену! Я вот, признаться, пожалел: обещал в вас не стрелять. Потому и распинаюсь Так что можете без опас­ки меня ухлопать… Она и сейчас наверняка сидит, как я ее оставил – белая от страха, от горя…

– Эх, майор! Еще вопрос, за кого она боится.

– Ну почему вы верите Калищенке?! Ведь сами били его за подлый характер!

– Кабы один Калищенко. А когда родная… – и оборвал.

«Родная – кто? Не дочка ли, «усвиставшая на рысях» неизвестно куда?!»

– Багров, что случилось после вашей встречи с же­ной? Ведь что-то же случилось! Скажите мне, может, вместе сообразим, где ошибка? Мы одни, между нами и останется.

Луна уплывала из окошка, и светлый квадрат сползал с Багрова и терял четкость.

Томин переступил с ноги на ногу и пошевелил паль­цами в ботинках: подошвы стыли.

«Да-а, братец, мягкие тапочки только дома годятся».

В амбаре гуляли сквозняки. Дверь покачивалась с ти­хим басовитым скрипом.

«Давно бы уж назад ехали, кабы не уговоры. Досчитаю до двадцати. Если будет молчать, прямо назову Катю. Кто еще ему «родная»? А эта красивая злючка могла, могла!.. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь…»

Ветер снаружи разыгрался всерьез. В амбаре зашептались обрывки бумаги.

«Майор, похоже, честно старается… Майя ждет в милиции… Гаишник жив… Господи, сколько еще сидеть… Катька, змея, могла и наврать. Как она потом за мной бежала, как звала… Я никого не убил. Хоть это хорошо… А зачем тогда все было? Тоска душит – сил нет… Но Майя ждет. Она меня ждет. Еще раз ее увижу…»

Багров расслабился.

Томин расслабился.

Шофер, подслушивавший у стены, расслабился и потер замерзшее ухо.

И тут дунул ветер, и дверь за спиной Багрова гулко хлопнула.

«Продал?!» – яростно взорвалось в его мозгу, он вскинул пистолет и выстрелил в упор.

Распахнул дверь, готовый к сражению. За дверью было пусто.

Багров обернулся к Томину, который еще стоял, покачиваясь, пытаясь зажать рукой бьющую из раны кровь.

– Майор… – леденея, позвал Багров. – Майор!..

– Дурак, – сквозь зубы произнес Томин и стал осе­дать на пол, уже не слыша голосов подбегавших людей.

Молча и недвижно сидела Майя Петровна в дежурке. Рядом притулилась Катя. Наплакалась и уснула.

В милицию она ворвалась, причитая:

– Мамочка, прости! Мамочка, прости!

Ни слова не проронила Майя Петровна, слушая захлебывающуюся исповедь дочери. Только смотрела с глу­боким отчужденным изумлением. Были вещи, которых она не прощала…

Далеко за полночь возле горотдела затормозила ма­шина. Майя Петровна встала, выпрямилась. Первым вошел осунувшийся участковый.

– Иван Егорыч… – вопросительно потянулась к нему Багрова.

– Ведут, – угрюмо буркнул тот и направился к де­журному. – Ведут ее ненаглядного.

– Да она не в курсе, – вполголоса пояснил де­журный.

– И зря! Докатился ваш Багров, – обернулся Иван Егорыч, – на человека руку поднял.

Майя Петровна совсем побелела.

– Загорский?..

– Загорский жив-здоров. А вот майор…

– Погиб?!

– На грани, – отрезал Иван Егорыч и тяжело сел подле дежурного.

– О нем Москва справлялась, – вспомнил тот.

– Надо сообщить. Родных вызвать…

Катя со сна ошалело уставилась на отца, переступив­шего порог дежурки. Движения его были заторможены, вялы, лицо безучастно. Вот шатнуло, и Гусев подпер его плечом. Но даже Катя поняла, что шатало не спьяну. Сказывалось телесное и душевное изнеможение.

Багров медленно поворачивал голову, осматриваясь. На Кате задержался, но довольно равнодушно. Наконец увидел жену. К щекам, ко лбу прилила кровь, жилы на висках вздулись неестественно, в мизинец толщиной. Он разлепил спекшиеся губы:

– Майя, прости…

Это было все, что у него сейчас было. Два слова. Единственная просьба к судьбе.

Дежурка забыла дышать, переживая драматичность момента.

Майя Петровна без звука подняла ладонь, обращен­ную к мужу, и широко повела ею в воздухе, будто ограждаясь невидимой стеной.

Отреклась.

Хуже любого приговора, потому что пожизненно.

Накинула пальто, платок и вышла, как из пустой комнаты.