Очаг и орел - Сетон Эни - Страница 79

Эймос появился в ее комнате днем, и Эспер, увидев его, поняла, что ему сейчас не до веселья.

— Привет, Хэсси, — каким-то чужим голосом сказал он. — Ну как ты? Все нормально? Как маленький?

Эймос задал этот вопрос автоматически, даже не бросив взгляда на ребенка, которого она держала на руках. Эспер тщательно расчесала ему густые волосики и надела на него самую лучшую, красиво расшитую детскую одежду, которую Сьюзэн принесла с чердака. Но даже в этих ползунках и рубашечке малыш выглядел будущим мужчиной.

Эспер хотела весело поприветствовать мужа, но слова застряли у нее в горле. Она заметила, как похудел Эймос. На лице его появились новые морщины, под глазами обозначились тяжелые мешки. Его широкие плечи поникли, и жемчужно-серый костюм был помят и испачкан. Эспер обратила внимание, что сегодня он был без своей неизменной золотой цепочки от часов.

— Садись, дорогой, и поговори со мной о чем-нибудь, — предложила она и осторожно положила младенца в его колыбельку. — Мы себя чувствуем хорошо, — добавила она, ответив на его вопрос. — А вот ты выглядишь неважно. Ты обеспокоен, да? Расскажи мне, в чем дело.

Эспер увидела, что он не хочет ей ни о чем рассказывать и вообще жалеет о том, что зашел к ней.

— Пожалуйста... — тихо попросила она.

Эймос все еще колебался. Он кинул быстрый взгляд на стул с тростниковым плетеным сиденьем.

Это не самый удобный стул в доме.

— Садись ко мне на Постель, — быстро проговорила Эспер, подвинувшись. — Сюда.

Эймос неохотно повиновался. Он сидел, ссутулившись, и бесцельно смотрел на широкие и тщательно натертые доски пола.

Наступила неловкая пауза. Эспер отчаянно пыталась найти выход из нее. Чувствуя, что скоро уже окончательно смутится, она торопливо начала:

— Потеря фабрики — тяжелый удар, я знаю. То, что случилось, — ужасно. Но теперь все позади. Я уверена Эймос. Теперь нужно только собраться с силами и начать все сначала, не оглядываясь назад.

Он медленно повернул голову, и у Эспер захватило дух. Глаза Эймоса были холодны и далеки, словно зимнее солнце. Он горько хмыкнул:

— Начать все сначала? С чем?

— Ну как же, Эймос?.. — запинаясь, тихо возразила Эспер. — Кроме фабрики, у тебя были другие дела. У тебя есть другая собственность. А наш дом? А страховка за фабрику? Я читала об этом в «Мессенджере». На фабрики всегда есть страховка. Там так написано.

— Моя фабрика не была застрахована.

Эспер, пораженная, посмотрела на него с удивлением.

— Н-не понимаю... Ты никогда особенно не посвящал меня в свои дела, но там написано, что фабрика будет отстроена заново и...

— Что ж, внесем ясность, — прервал ее Эймос холодным и тяжелым тоном — Поскольку ты читаешь эти газеты, я считаю, что больше не могу продолжать держать тебя в неведении относительно нашего положения. Я полный и законченный банкрот. Мой долг исчисляется десятками тысяч долларов. Я не в состоянии уплатить такие деньги. Я не застраховался потому, что не мог себе этого позволить. Я ждал крупного заказа. В понедельник ты узнаешь из газет, что суд отобрал у нас все, что мы имели.

Он отвернулся от нее и снова уставился в пол. Эспер судорожно сглотнула комок в горле. Комната закрутилась перед ее глазами. Она невидяще смотрела на затылок мужа.

— О, дорогой... — только и смогла прошептать она.

«Нет, это еще не конец. В это невозможно поверить», — подумала Эспер.

— Что ж, — как можно спокойнее и небрежнее заговорила она. — Это, конечно, большое потрясение. Но мы еще молоды. Ты способен начать все сначала. После того как будут закончены все процедуры, связанные... с банкротством. Ты раньше зарабатывал деньги, сможешь заработать их и сейчас.

«Я никогда не начинал с нуля, — подумал Эймос. — Я никогда не начинал с руин. А мне уже сорок пять лет».

Но все равно он был признателен жене, и горечь понемногу начала таять.

— Дело не во мне, а в тебе и детях, — смягчившись, проговорил он. — Так тебя подвести!.. Теперь надо обеспечить вас. Я... думаю, как это сделать, и едва с ума не схожу.

— Все очень просто, — немного подумав, проговорила Эспер.

— Просто?! — переспросил Эймос, резко обернувшись к ней.

— Мы останемся здесь. На время. Пока ты не устроишь свои дела. Этот дом принадлежит мне и матери. Они ведь не могут отобрать его, правда?

— Не могут, — медленно проговорил Эймос. — Не могут. Мистер Ханивуд завещал его твоей матери с тем условием, что после ее смерти дом перейдет к тебе. Но, Хэсси, тебе же здесь никогда не нравилось! Дом обветшал. Он неудобен для проживания. Я был так счастлив, когда мне удалось увезти тебя отсюда!

— Теперь мне здесь нравится, — прервала его Эспер.

Она посмотрела на малыша, спавшего в старой люльке, перевела взгляд на стул с тростниковым сиденьем, где недавно сидел ее отец. Здесь она больше чувствовала себя дома, чем в том огромном и великолепном особняке на Плезент-стрит. Там она всегда ощущала давящее и гнетущее воздействие больших объемов, заполненных пустотой. Просто она никогда не находила в себе мужества сказать об этом Эймосу.

Посмотрев на мужа, она заметила, что убитое выражение его лица сменилось выражением мрачной покорности. Она поняла, что для Эймоса этот дом с вкрапленным в него богатством многих поколений рода Ханивудов никогда не станет настоящим домом. Следующие слова ее мужа доказали это:

— Ты можешь продать его, — вздохнув, сказал Эймос. — Если, конечно, уговоришь мать. Только кто его купит? Кому он нужен? Да и месторасположение у него неудачное.

— Я не хочу продавать, — спокойно возразила Эспер, уже начиная сердиться. — Нам нужен дом. Теперь шум моря меня не беспокоит. Он мне даже нравится. И... — она не договорила, пытаясь подыскать слово, которое лучше всего описывало бы то состояние облегчения, в которое она погружалась, слушая этот ритмичный шум, напоминавший о вечности, не имеющей никакого отношения к убогим человеческим страстям. — И я себя чувствую комфортно, когда слышу море, — наконец договорила она.

Эймос посмотрел в окно.

— Комфортно? Никак не думал... — он со свистом втянул в себя воздух и, отыскав ее руку, крепко сжал.

— О, Хэсси... Ты очень хорошая жена. Я не говорил тебе... ты ведь спасла мне жизнь той ночью.

Голос изменил ему, и Эймос запнулся. За искренней благодарностью в нем таилось жгучее унижение. Он обещал, клялся хранить и беречь свою жену. А на деле произошло обратное. Это она, хрупкая и нежная, носящая к тому же его ребенка, вытащила его оттуда... Его, сильного мужчину. Вытащила, словно слепого котенка...

Эспер смотрела на мужа, сидевшего перед ней с поникшей головой, и чувствовала, как подрагивает его рука. И она поняла. Подавшись вперед, она прижалась своей щекой к его плечу.

— Я люблю тебя, Эймос, — тихо и робко проговорила Эспер.

Он вновь повернул к ней свое лицо и крепко обнял.

Они лежали, обнявшись. Молча. За окошком над морем сгущались сумерки, медленно подступала ночь, и посвежевший ветер разбивал волны о прибрежную гальку.

Они очнулись от громкого крика. Впервые за последнее время задремавший и немного успокоившийся Эймос вскочил и испуганно спросил:

— Что случилось?!

— Это наш малыш, — смеясь, проговорила Эспер. — Он снова проголодался. Зажги свечу, дорогой.

Эймос поднялся с постели и исполнил ее просьбу. Он поднес старый оловянный подсвечник к люльке и внимательно осмотрел сына.

— Хорошо кричит. Дыхалка будет что надо! — он поставил подсвечник на туалетный столик, подхватил на руки шевелящегося в своих пеленках младенца и передал его матери.

— Как мы его "назовем, Хэсси? Тебе хотелось бы назвать его Роджером, в честь Роджера Ханивуда, не так ли?

Да, поначалу она была уверена, что назовет малыша в честь своего отца. Сьюзэн и миссис Пич предлагали то же самое. Но тогда все было по-другому. Тогда Эймос еще не рассказал ей всей правды. Тогда она еще не осознавала всей глубины страданий, испытываемых им. Тогда она еще не знала, насколько сильно задета его гордость и чувство самоуважения.