Сан Феличе Иллюстрации Е. Ганешиной - Дюма Александр - Страница 99

— Известно ли кому-нибудь, что вы находитесь здесь при раненом?

— Известно.

— В таком случае позвоните и прикажите принести все, что нужно.

— Но о том, что ваше величество здесь, никто не знает.

— Да, верно, — сказала королева и спряталась за портьерой.

Актон позвонил; явился не лакей, а секретарь.

— Ах, это вы, Дик? — удивился генерал.

— Да, ваше превосходительство, я подумал, что, быть может, вам потребуются услуги, которые не сумеет оказать лакей.

— Так оно и есть. Прежде всего достаньте, и как можно скорее, жаровню, раскаленный уголь и утюг.

— Больше ничего, ваше превосходительство?

— Пока что больше ничего. Но оставайтесь поблизости; вероятно, вы мне еще понадобитесь.

Молодой человек пошел исполнять поручение. Актон запер за ним дверь.

— Вы в нем уверены? — спросила королева.

— Как в самом себе, ваше величество.

— Как его зовут?

— Ричард Менден.

— Вы назвали его Диком.

— Но ведь это уменьшительное от Ричарда.

— Да, правда!

Минут пять спустя с лестницы послышались шаги.

— Поскольку это Ричард, вашему величеству нет нужды прятаться, — сказал Актон. — Кроме того, он нам сейчас понадобится.

— Зачем?

— Чтобы переписать письмо. Переписывать его не будем ни вы, ни я, потому что наши почерки известны. Значит, писать придется ему.

— Да, разумеется.

Королева села спиной к двери.

Молодой человек явился, неся требуемые предметы, и поставил их у камина. И тотчас вышел, казалось, даже не заметив, что в комнате находится еще кто-то, кого он не видел, когда вошел в первый раз.

Актон опять запер за ним дверь, пододвинул жаровню поближе к камину и поставил на нее утюг; потом открыл дверцу шкафа с лекарствами и взял оттуда склянку с щавелевой кислотой, подрезал гусиное перо так, что с его помощью стало удобно размазать жидкость по бумаге, и сложил письмо с таким расчетом, чтобы предохранить от кислоты три последние строки и подпись императора. Затем он налил на письмо кислоту и пером распределил ее по бумаге.

Королева следила за ним с любопытством, не лишенным тревоги. Она боялась, что операция не удастся или удастся не вполне. Но, к великому своему удовлетворению, она увидела, что под действием кислоты чернила сначала пожелтели, потом побелели и наконец исчезли совсем.

Актон вынул из кармана носовой платок, скомкал его и промокнул им письмо.

Теперь бумага стала совершенно белой; Актон взял утюг, расправил письмо на стопке бумаги и прогладил его утюгом, как гладят белье.

— Пусть бумага сохнет, — сказал он, — а мы тем временем составим ответ его величества австрийского императора.

Текст продиктовала королева. Вот он — слово в слово:

— Правильно? — спросила королева.

— Превосходно! — одобрил Актон.

— Значит, останется только вписать этот текст.

Генерал удостоверился, что бумага окончательно высохла, сгладил утюгом складку на ней, подошел к двери и позвал Дика.

Как он и предвидел, молодой человек не уходил далеко.

— Я здесь, ваше превосходительство, — отозвался он.

— Сядьте к столу и перепишите этот черновик из письма, слегка изменив свой почерк, — сказал Актон.

Ни слова не спросив и ничуть не удивившись, молодой человек сел за стол, взялся за перо, словно речь шла о самом обыкновенном деле, исполнил данный ему приказ и встал, ожидая новых распоряжений.

Актон подошел к канделябру и внимательно рассмотрел бумагу: ничто не выдавало совершенный им подлог. Он вложил письмо в конверт, подержал печать над пламенем, пока сургуч не размягчился, и, стремясь скрыть малейший признак того, что письмо было вскрыто, капнул на старый сургуч немного нового и приложил предусмотрительно заказанную им печать — точный слепок с императорской.

Затем он положил депешу в кожаный карман, застегнул куртку курьера и, взяв свечу, в первый раз осмотрел его рану.

У Феррари была сильно ушиблена голова, мягкие ткани под волосами оказались разорванными на два дюйма в длину, но кости черепа не были повреждены.

— Дик, внимательно выслушайте меня, — сказал Актон. — Сделать необходимо следующее…

Молодой человек поклонился.

— Пошлите за врачом в Санта Марию; пока за ним съездят, — а он будет здесь не раньше чем через час, — все время давайте этому человеку по чайной ложке горячего отвара необжаренного кофе, — всего около стакана.

— Да, ваше превосходительство.

— Врач подумает, что больной очнулся оттого, что ему дали нюхать соль, или оттого, что ему смочили виски эфиром. Пусть так и думает. Он перевяжет раненого, и тот продолжит путь соответственно своему состоянию: либо пешком, либо в экипаже.

— Да, ваше превосходительство.

— Раненого, — продолжал Актон, подчеркивая каждое слово, — подобрали после его падения здешние слуги и по вашему распоряжению перенесли сюда, в аптеку; ухаживали за ним вы и врач. Он не видел ни меня, ни королеву; ни королева, ни я его не видели.

— Да, ваше превосходительство.

— А теперь, — сказал Актон, обернувшись к королеве, — вы можете предоставить событиям идти своим чередом и спокойно вернуться в гостиную. Все будет так, как сказано.

Королева еще раз взглянула на секретаря; он показался ей смышленым и решительным, какими бывают юноши, со временем делающие блестящую карьеру.

Когда за ним затворилась дверь, она сказала:

— Какой у вас ценный секретарь, генерал!

— Он принадлежит не мне, он ваш, государыня, — как все, чем я располагаю, — ответил Актон.

И он поклонился, пропуская перед собою королеву.

Когда она вернулась в гостиную, Эмма Лайонна, закутанная в пурпурную кашемировую шаль с золотой бахромой, только что томно опустилась на диван среди грома неистовых аплодисментов и похвал, как настоящая танцовщица, впервые достигшая блистательного успеха. И действительно, ни одна балерина театра Сан Карло не приводила зрителей в такой восторг; кружок, в центре которого она начала танцевать, мало-помалу, в силу какого-то притяжения, стал суживаться, так что наступил момент, когда зрители, желая видеть ее, касаться ее, вдыхать исходящее от нее благоухание, лишили танцовщицу не только пространства, но даже воздуха, и она, глухим голосом восклицая: «Расступитесь! Расступитесь!», — в сладостном изнеможении бросилась на диван; там ее и застала королева.

При появлении Каролины толпа подалась в сторону, чтобы пропустить королеву к ее любимице.

Похвалы и аплодисменты разразились с новой силою: все знали, что восхвалять изящество, талант, искусство Эммы — лучший способ угодить королеве.

— Судя по тому, что я вижу, как и по тому, что слышу, — Эмма сдержала слово. Теперь надо дать ей отдохнуть; к тому же сейчас уже второй час ночи, а ведь Неаполь — я благодарна вам за то, что вы забыли об этом, — в нескольких милях от Казерты.

Каждый понял намек, что надо прощаться, да и время действительно подошло. Гости еще раз выразили свой восторг от приятно проведенного вечера. Королева дала поцеловать руку трем-четырем избранникам, в том числе и князю Молитерно и герцогу де Роккаромана, а Нельсона и двоих его друзей просила остаться, потому что ей надо сказать им кое-что наедине. Затем она подозвала маркизу де Сан Клементе: